Вор чуть зубами не заскрежетал. Колени, щиколотки и локти его опухли и были покрыты черно-зелеными синяками, у него болело в груди, а с правой стороны живота что-то кололо. Боль появилась вчера вечером, словно решив догнать остальное тело, и росла, и из-за этого, пожалуй, он и чувствовал раздражение. Большое раздражение.
– Естественно, чтобы поговорить. Для чего же еще встречаются люди?
– Зачем ты хочешь встретиться с ним, чужак? – Ладонь, стискивавшая копье, дрогнула, словно наконечник рвался к груди Альтсина. – Может, северным бабам и нравится трепать языком почем зря, но наши мужчины не любят тратить на это время.
Вор должен был почувствовать укол страха, поскольку слово «чужак» по-сеехийски слабо отличалось на слух от слова «враг». Но раздражение на этого пустоголового глупца, который решил кичиться собственной значимостью перед двумя молокососами, взяло верх над рассудком. Кроме того, боль все увеличивалась, и перспектива быть проткнутым копьем не выглядела такой уж страшной.
– Я слышал об этом. Но что у меня к нему за дело – это моя проблема. Если его не знаешь, скажи, и мы отчалим искать более гостеприимное место.
Теперь три пары светлых глаз таращились на него с берега, а три копья покачивались неуверенно.
– И как же зовут того воина?
– Не знаю.
Глаза старшего мужчины не по-хорошему сузились, наконечник копья чуть наклонился.
– Странное это имя, чужак.
Раздражение потянулось, открыло рот и толкнуло в бок своего брата, злоречие.
– Отчего же? Большинство людей, которых я встречал, носили именно такое имя.
Раздался смех. Сперва тихое, сдавленное хихиканье, а потом открытый, громкий хохот. Лодка качнулась, и Йнао вышла из-за Альтсина, откидывая на спину капюшон сутаны. Девушка легко соскочила на помост и встала перед воином в кожаном панцире:
– А я думала, что ты обрадуешься, увидев меня, дядя.
Только это вор и сумел понять, а потом девушка перешла на какой-то местный диалект, выбрасывая из себя слова со скоростью дождевых капель, молотящих в крышу во время ливня.
Как видно, приветствие прошло успешно, мужчина обернулся к лодке, а в глазах его не было ни издевки, ни вызова:
– Примите приглашение в мой дом и будьте мне братьями днем и ночью, в здоровье и в хворости. Это честь для меня и моего рода.
Невозможно было произнести тираду формальней, но, с другой стороны, это означало конец глупого разговора и – что обещало истинные мучения – восхождение на клиф.
Они привязали лодку и двинулись по узкой тропе, подгоняемые двумя юношами, которые после короткого рявканья старшего мужчины побежали вперед. Йнао шла сразу за дядей и щебетала, каким-то чудом не утрачивая дыхания. Альтсин шагал следом, при каждом движении ощущая боль, едва в силах перехватывать воздух. На середине дороги он позволил Найвиру обогнать себя, а тот был слишком возбужден, чтобы заметить состояние спутника, но глаза Домаха, как обычно, примечали все.
Он остановился пониже Альтсина и смотрел ему прямо в лицо, молча ожидая, пока тот продолжит подъем. Прежде чем они добрались наверх, останавливались еще дважды, и вору казалось, будто взгляд гигантского монаха видит каждый синяк и каждую припухлость, которые сам Альтсин пытался скрыть.
Слава Владычице за обет Мертвых Уст, который ограничивал общение с Домахом до красноречивых взглядов и мрачного выражения лица.
Наверху их уже ждали лошади. И двухколесная повозка, на которую Альтсин сразу свалился, отговорившись отсутствием опыта езды на лошадях.
Их хозяин, один из юношей, Йнао и Найвир отправились верхом, а Домах – глянув на местных лошадей, не намного крупнее пони, и на повозку, которую им предоставили, что напоминала тачку с двумя колесами, – улыбнулся с мрачным фатализмом и пошел пешком. И не то чтобы это их задерживало.
Один из юношей, стоило им двинуться, тотчас оторвался от группы и полетел галопом вперед. Второй сел на облучке повозки и подгонял лошадок.
Вор без смущения оглядывался вокруг. Немного было таких, кто мог сказать о себе, что сумел странствовать по территории сеехийцев. Здешние земли, в противоположность лесистому, влажному и мрачному северу острова, были плоскими, каменистыми, поросшими небольшими группками хвощей. Богатство этой части Амонерии скрывалось под землей, в шахтах аметистов и агатов и месторождениях олова и серебряной руды, поскольку плодами самой земли, неприязненно суровой, местные племена едва ли сумели бы себя прокормить.
