Была уже полночь, моросил тихий, мелкий и тёплый дождик, когда мы пошли в очередной раз менять часовых. Сапоги неприятно чавкали и скользили по грязи, набухшие от влаги плащ-палатки стояли колом, дрожащий луч фонарика метался по мокрым кустам, вспугивая ночных птиц.
Дождь тихо барабанил по капюшонам, настраивая на грустный, философский лад. Изредка подсвечивая фонариком, прошли на позицию. Оставив Вову Шварцмана под постовым «грибком» на положенном месте, мы направились было по тропинке в парк, как вдруг услышали какие-то непонятные звуки, похожие на пение и матюки одновременно, исходившие со стороны нового нужника, загадочно белевшего во тьме свежими досками.
С автоматами наизготовку мы потихоньку окружили строение и рванули дверь. На дне пустой (к счастью) ямы, вымазанный в земле, сидел наш прапор собственной персоной, с выпученными глазами и поникшими усами, и отчаянно ругался. Из ямы мы его, разумеется, вытащили, и он, взяв с нас слово никому ничего не говорить, поведал, как он туда влетел.
В силу своей дурной привычки Забияка решил, никому не сказав, проверить пост в парке. Перед этим ответственным мероприятием ему приспичило прогуляться «по-маленькому». Открыв дверь, старшина бесстрашно шагнул во тьму и… загремел на дно, поскольку бравые «аккордники», надвинув будку на свежую яму, о внутреннем убранстве абсолютно не позаботились. Яма была почти трехметровой глубины, и низкорослый старшина, видя бесплодность попыток самостоятельно выбраться из нее, затосковал. От тоски и начал «спивать коломыйки», подбадривая себя отборной матерщиной.
Прапорщик поплёлся с нами в казарму и завалился спать в каптёрку (благо до подъёма оставалось четыре часа), предварительно сделав в журнале весьма краткую запись: «Служба несётся бдительно, согласно УГ и КС» («Устав гарнизонной и караульной службы»), видимо, свидетельствующую (если верить известному изречению «Краткость – сестра таланта») о его недюжинном таланте в эпистолярном жанре.
Но долго спать никому не пришлось: едва забрезжил рассвет, как прибыла колонна с новой техникой и пополнением, и началась обычная в таких случаях суматоха. Сменившись с караула, мы, сдав оружие и немудрёное имущество, начали готовиться к отъезду, остро ощущая свою ненужность в этом внезапно ставшем для нас чужим дивизионе, где уже распоряжались новый командир и горластые, молодые и незнакомые офицеры и сержанты.
К вечернему катеру нас отвёз чисто вымытый и украшенный цветущими черёмуховыми ветками тягач. Наскоро попрощавшись, мы шагнули на качающуюся палубу, и вскоре всё расширяющаяся полоска воды отделила нас от машущих руками сослуживцев. Навсегда!
Лёгкий порыв ветра донёс до нас с берега тревожный звук сирены: одиннадцатый дивизион, уже в новом составе, продолжал свою службу.
А у нас впереди была уже совершенно другая жизнь и другие тревоги…
Прошло десять лет. Наш танкер проходил Суэцким каналом, направляясь в Средиземное море. На подходе к порту Исмаилия виднелась громадная стела-памятник защитникам Суэцкого канала в Первой мировой войне. Внимательно посмотрев в бинокль, я увидел на площадке возле стелы знакомые очертания ракет, антенн и кабин радиолокаторов.
На площадке стоял развернутый и полностью укомплектованный зенитно-ракетный дивизион комплекса С-75, только окрашенный в песочный камуфляж. Лоцман-египтянин, не скрывая уважения, сказал, что этот дивизион, защищая авиабазу Абу-Суэйр, сбил много израильских самолетов. В знак признательности египтян он здесь поставлен навечно.
Вот мы и встретились
Имели место летняя сессия пятого курса и госэкзамен по «военке». Поскольку наша мединститутская кафедра именовалась «кафедрой военно-морской подготовки», то и экзамены, соответственно, были с морским уклоном (или креном), – надо сказать, довольно значительным.
Учитывая то прилежание, с которым мы изучали военные дисциплины, успешная сдача экзаменов на приличную оценку представлялась весьма сомнительной. Поэтому утро у дверей кафедры ВМП напоминало по психологическому накалу известную картину Сурикова «Утро стрелецкой казни» с тоскливым ожиданием неминуемой расплаты за все прошлые грехи. Однако наши военные руководители явились на экзекуцию бодрыми и весёлыми, с шутками ввалились на кафедру и с ходу уселись за стол с красной скатертью. Народ настороженно притих: от бравых военных можно было ожидать чего угодно.
– Ну, и кто тут самый смелый? – зычно вопросил начальник кафедры, круглолицый полковник медслужбы, кровожадно потирая руки.
Я тут же почувствовал увесистый толчок сзади и услышал шёпот Михалыча, нашего преподавателя по гражданской обороне:
– Не дрейфь, сынок! Пять минут позора – и ты уже лейтенант!