За годы скитаний Стефен часто возвращался мыслями в Лондон. Сейчас он с трудом узнавал город. Демобилизация, которая все еще шла полным ходом, и перемещение тысяч людей вносили в жизнь ощущение неустроенности, делали город похожим на проходной двор. В Уэст-Энде преобладало безудержное веселье. А ведь около миллиона молодых англичан погибли в войну и еще миллион вернулись калеками. И вот, то ли для того, чтобы забыть об этом, то ли потому, что об этом уже было забыто, люди толпами стекались в увеселительные места – театры, кино, рестораны и ночные кабаки. Скорбь как рукой сняло.
Но река осталась прежней, и Стефен, обойдя стороной деловые улицы, проводил немало часов, бродя по набережным Челси и Бэттерси, любуясь игрою отражений в текучей воде, бесконечными переливами различных тонов серого цвета, среди которых вдруг вкрапливалась полоска розового или жемчужно-белого – бледный привет октябрьского солнца. Во время его краткого, но такого памятного пребывания в Степни нижняя Темза до того заворожила его, что он ощущал острую, настоятельную потребность написать ее, запечатлеть все ее прихотливые настроения. Ему особенно запомнилась излучина реки у Собачьего острова, неподалеку от Клинкер-стрит, – стоило ему вспомнить об этом месте, как его начинало неудержимо тянуть туда, хотелось оживить свои впечатления. И вот как-то утром, за день до закрытия выставки, когда ему нечего было делать, он сел на автобус и отправился в Степни.
Когда он тронулся в путь, погода была отличная – матово-серое небо и тихий прозрачный воздух, – словом, как раз то, что требовалось Стефену для колорита, но на его беду, лишь только автобус въехал в переулок Семи Сестер, с реки поднялся туман, заморосил дождь, и устье затянуло пеленой. У «красного льва» Стефен вышел из автобуса и, взглянув на хмурое небо, с которого сыпал дождь, поднял воротник куртки и громко чертыхнулся, ругая погоду. Для живописи день погиб – никто, кроме Моне, не мог бы запечатлеть такой расплывающийся пейзаж. Но все здесь было знакомо Стефену, и при виде лавчонки на углу, где торговали рыбой с жареным картофелем, и москательной лавки, где он покупал себе краски, на душе у него стало веселее. Поддавшись неудержимому порыву, он свернул из переулка на Клинкер-стрит, поднялся по ступенькам Дома благодати и позвонил.
Долгое время никто не отзывался. «Держат фасон», – подумал Стефен. Затем слуга, похожий на отставного сержанта, коротко остриженный, в старых брюках, выброшенных за негодностью каким-нибудь священником, подпоясанный зеленой суконной тряпкой вместо кушака, открыл дверь.
– Да? – спросил он, уставясь на Стефена.
– Мистер Лофтус все еще живет здесь? Он был помощником отца-наставника несколько лет назад.
– Вы имеете в виду достопочтенного Джеральда Лофтуса? Он действительно жил здесь. Только он немало преуспел с тех пор. Еще в прошлом году он получил приход церкви Святого Варнавы.
– В самом деле? Рад слышать о его успехах. В ту пору здесь жил еще один молодой человек – мистер Джир.
– О, Джир… он тоже уехал. Только из него мало толку вышло. Он, по-моему, так и остался викарием… где-то в шахтерском поселке близ Дургама… среди всяких оборванцев.
– Вот оно что. – Стефен постоял в нерешительности. Затем спросил: – А вы, случайно, не знаете, что стало с молодой женщиной, которая работала здесь когда-то… ее звали Дженни?
– Миссис Бейнс? – тотчас откликнулся служитель. – Конечно знаю. Она живет совсем рядом на Кейбл-стрит, дом семнадцать. Вот уж кому пришлось хлебнуть горя! Но она славная женщина, и теперь ей живется неплохо.
– Пришлось хлебнуть горя?
– Ну да. У нее ведь был ребенок – так он умер. Потом она потеряла мужа. Он подцепил лихорадку где-то в Австралии, и его, как полагается моряку, схоронили в море. А почему вы о ней спрашиваете? Она ваша знакомая?
– Да… до некоторой степени, – уклончиво ответил Стефен, затем, поскольку во взгляде отставного сержанта появилось любопытство, добавил: – Благодарю за сведения, – повернулся и сошел со ступенек.
Он спросил про Джира и Лофтуса просто так, без особого интереса. Из всех, с кем ему приходилось общаться в ту пору, когда он жил на Клинкер-стрит, по-настоящему его интересовала только Дженни, и у него потеплело на душе при мысли, что он сейчас снова увидит ее.
Кейбл-стрит находилась всего в двух кварталах от Клинкер-стрит, ближе к реке. Через десять минут Стефен уже шел по этой улочке, мимо неровного ряда низких одноэтажных кирпичных домишек, то и дело поглядывая на номера – нечетные были по правую руку. Он как раз подходил к дому № 17, когда дверь отворилась и на улицу вышла женщина в макинтоше, с непокрытой головой; в руках у нее была плетеная сумка. Он узнал бы ее где угодно.
– Дженни! – окликнул он ее. – Но неужели вы меня не помните?
Она посмотрела на него, посмотрела, широко раскрыла глаза, точно узрела призрак и не могла поверить тому, что видит. Затем, словно во сне, тихо проговорила:
– Мистер Стефен Десмонд?
– Да, Дженни. Но почему вы смотрите на меня так, точно я приведение?
