– Вот безобразие! – заметила Дженни, вытирая глаза. – Зато мы посмеялись всласть. Ничто ведь не веселит так душу, как добрый смех. Выпейте еще чайку.
– Нет, хватит, Дженни.
– Странно все-таки видеть вас снова здесь, мистер Десмонд. – Она произнесла это как-то удивительно просто. – Вы, конечно… приезжали в Дом благодати?
Он отрицательно покачал головой.
– Тогда для чего же?
– Мне хотелось написать несколько эскизов на реке.
– А-а! – Она опустила глаза.
– Вы знаете старую пристань?
– Ну конечно знаю.
– Вот как раз это место я и хотел написать.
– Да ведь там же одни лачуги… – начала было она и умолкла, прикусив нижнюю губу. Затем спросила: – Вы долго пробудете в Лондоне?
– Боюсь, что нет. Я уеду дня через два.
– Вот оно что.
Оба помолчали. Стефен взял счет.
– Ну, не смею больше вас задерживать: вы ведь собирались за покупками.
– Да, верно, не можем же мы сидеть тут без конца. – Она слегка вздохнула, затем с трогательной застенчивостью спросила: – А вы не зайдете к нам познакомиться с капитаном Тэпли? Я приготовила бы вам расчудесный завтрак, сэр.
Искренность ее тона и мысли о плотном горячем завтраке подействовали на него подкупающе. Но он постарался не думать о соблазне.
– Как-нибудь в другой раз, Дженни. Кто знает, может, я еще забреду сюда.
– Не забудьте заглянуть ко мне, сэр, если будете в наших краях.
– Непременно.
Дженни взяла свою сумку и зонтик; створки дверей качнулись, пропуская ее и Стефена, они пожали друг другу руки, и Дженни направилась на рынок, а он – в противоположную сторону: ему захотелось пройтись пешком до Фулхем-роуд. Дойдя до перекрестка, он невольно обернулся. Она стояла и смотрела ему вслед. Он помедлил, затем помахал ей рукой и пошел дальше. Пелена моросящего дождя превратилась в густой туман, и Стефену показалось, что туман этот, словно стена, отделил от него дружбу и тепло.
Выставка Стефена закрылась в последний день ноября. Чарльз Мэддокс, владелец галереи, опасаясь бури возмущения, которую может вызвать в печати выставка произведений Десмонда, с большой неохотой взялся за ее устройство, и то после настоятельных просьб Ричарда Глина, которого он с большой выгодой для себя выставлял в течение последних нескольких лет. Однако, к его великому изумлению (если торговца картинами вообще может что-либо изумить), две картины Десмонда, наиболее высоко оцененные, – «Благодеяние» и «Полдень в оливковой роще» – были куплены чьим-то агентом в последнюю неделю выставки, что с лихвой перекрыло расходы Мэддокса по ее организации, а Стефен, за вычетом комиссионных, получил чек на триста фунтов. Сколько ни был он безразличен к материальному успеху, возможность выбраться из состояния хронического безденежья не могла не порадовать его. А кроме того, это неожиданное богатство позволяло ему в более пристойном виде предстать перед своими родными в Стилуотере. Он получил короткое, но отнюдь не враждебное письмо от отца с приглашением навестить их и уже ответил согласием. Теперь, по крайней мере, он приедет к ним не нищим.
Третьего декабря рано утром Стефен упаковал свой рюкзак, оставил в мастерской записку для Глина, который вскоре должен был вернуться в Лондон, и отправился на поезде в Сассекс. Часом позже он сошел в Гиллинхерсте – за одну остановку до Халборо: ему захотелось прогуляться в Стилуотер пешком. Стояло чудесное зимнее утро. Бледно-желтое солнце еще не растопило следы мороза, и все травинки, все веточки боярышника были покрыты серебряным налетом. С сучьев бука свисали сосульки, в которых преломлялся солнечный свет, отражаясь всеми цветами радуги. Воздух был тих, но слегка пощипывал, словно сидр. По полям бродили коровы, окруженные облачками пара от собственного дыхания. Как часто в Испании, мучительно тоскуя в изгнании, блуждал он в жгучем одиночестве по знойным оливковым рощам, и картины английской природы неотступно преследовали его – влажная земля и безлистые деревья, мокрые луга и ручейки под плакучими ивами, казалось, звали и звали к себе.
А сейчас Стефен шел извилистыми тропинками, рассеянно вслушиваясь в гулкое эхо своих шагов по твердой, как железо, земле, и перед его мысленным взором вставали картины тех дней, когда он бегал по этим лесам и лугам со своим братишкой. Вот справа чаща, где они собирали орехи; ходили они и вон в ту рощицу, где однажды июньским полднем нашли сокровище: пятнистое яйцо крапивника – птицы с золотым хохолком на голове. Еще один поворот дороги – и сквозь безлистые деревья блеснуло Чиллинхемское озеро. Как часто они с Дэвидом приходили сюда удить серебристого окуня, скользившего и нырявшего в чистых струях среди лилий и зарослей жерухи. Боль воспоминаний заставила Стефена стиснуть зубы. В груди его вновь пробудилось чувство вины, которое почти не покидало его с тех пор, как он узнал о смерти Дэви. Терзаясь этой пыткой, он терял веру в свои творческие силы, которая обычно поддерживала его, – в такие минуты он казался себе никчемным, никудышным человеком, понапрасну растратившим жизнь, так ничего и не добившись.
