– А вот что, сэр. Ведь уже добрых три месяца, как он их малюет, а по моим скромным сведениям, до сих пор никто их в глаза не видел. Я знаю, разные люди пытались взглянуть, но их выпроваживали: панно свои он все время держит под замком. Так вот, сэр, нехорошо это и неправильно: ведь открытие-то зала на носу. Во всяком случае, два члена комиссии так мне и сказали. Словом, они просили меня пойти с ними и посмотреть.
– Как же вы, черт побери, будете смотреть панно, если они заперты?
– А мистер Арнольд Шарп дал мне запасной ключ.
Тринг неодобрительно посмотрел на Моулда. Он вообще не любил этого человека – не столько потому, что тот был выскочка, усиленно старавшийся вылезти за рамки своего класса, сколько из-за этой его подобострастной манеры держаться, которую он избрал для своеобразного глумления над людьми, занимавшими более высокое, чем он, положение.
– Так вот, сэр, коротко говоря, мы вчера поздно вечером побывали в зале. И должен вам с прискорбием сообщить, что нам не понравилось то, что мы там увидели.
– Да хватит вам, Моулд, – примирительно сказал Тринг. – Вы же ничего не смыслите в искусстве.
– А это не только мое мнение, хоть оно, может, и немногого стоит. – На какую-то долю секунды мутные глазки Моулда встретились с открытым взглядом контр-адмирала. – Адвокат Шарп и Джо Кордли такого же мнения.
– Правильно он говорит, – решительно подтвердил Кордли. – Могу поклясться на Библии.
– Не мне, конечно, советовать вам, только, будь я председателем, я бы пошел и взглянул на них.
Тринг почувствовал некоторое беспокойство. В глазах Моулда поблескивал огонек, который ему совсем не нравился. Подумав немного, он нехотя распростился с приятными мыслями о гольфе и сказал:
– У вас с собой этот ключ?
– С собой, сэр. И мы с Джо оба сейчас свободны.
– Тогда пошли.
Они вышли из здания Окружного совета и, сев в машину контр-адмирала, выехали на шоссе. В Чарминстере Моулд предложил прихватить с собой Шарпа и Саттона. На это потребовалось время, и, когда пять членов комиссии подъехали к Мемориальному залу, было уже темно. Моулд молча отпер дверь. Зал был пуст: Стефен ушел около часа назад. Кордли с многозначительным видом включил свет. И взорам их предстали панно.
Трингу прежде всего бросилось в глаза то, которое Стефен назвал «Дары миру». На переднем плане – молодая женщина как бы протягивает зрителю младенца, а за нею – золотистое поле пшеницы, фруктовые сады и множество народу: жницы, жнецы, веселые крестьянские лица. Глядя на эту картину, Тринг почувствовал, что тревога его улетучивается, сменяясь теплой волной облегчения. Это была хорошая, можно сказать, превосходная работа, глубоко впечатляющая, необычная, – словом, панно очень понравилось ему. Однако, когда он повернулся ко второму полотну – «Это ты, Армагеддон!» – где было изображено множество солдат и орудий, а рядом – ликующие толпы, оркестры, знамена, колышущиеся под темным грозовым небом, – в нем снова пробудились опасения, которые еще больше усилились и превратились уже в страшную уверенность, когда он поспешно, с возрастающей тревогой окинул взглядом третье панно – «Насилие над миром» и четвертое – «Плоды войны». Это были картины невероятной силы: одна (насколько мог это понять его потрясенный ум) представляла собой сложную композицию, изображающую ужасы войны, а другая – тяжкие ее последствия: голод, эпидемии, разрушенные деревни, сожженные жилища, осквернение цветущего пейзажа, изображенного на первом плане, и на все это, рыдая, смотрит обнаженная женщина. А от последнего полотна – «Пробуждение мертвых» – у Тринга и вовсе глаза вылезли на лоб. О чем, черт побери, думал этот парень, изображая таких людей! Да это даже и не люди, а трупы, обезображенные, голые, иные без ног, тут и женщины и мужчины, и все они выходят из могил на трубный зов архангела! Никогда, даже в самых диких кошмарах, не снилось ему такой страшной катастрофы. И в появлении этих творений повинен он, контр-адмирал Реджинальд Тринг, ибо ведь он фактически навязал этого треклятого Десмонда членам комиссии.
А они молча наблюдали за ним, ожидая, что он скажет. Контр-адмирал пожал плечами: в недостатке мужества его никогда нельзя было упрекнуть.
– Что ж, джентльмены… это очень разочаровывающее зрелище.
– Разочаровывающее?! – Кордли чуть не хватил удар от возмущения. – Да это же надругательство над нами, самое настоящее надругательство!
– Вы только посмотрите на вон этих… – Моулд кивнул на последнее панно. – Ведь они все голые… как есть голые. Мало того: тут и мужчины и женщины, и у всех все наружу.
Тринг отвел в сторону взгляд и посмотрел на Саттона. Но кроткий банкир совсем побелел и не был склонен помочь ему.
– Да, джентльмены, все это весьма огорчительно. Я должен немедленно повидать настоятеля.
Тут заговорил Шарп, дотоле молча, внимательно разглядывавший картины.
