– Позвольте обратить ваше внимание на такую подробность. – И он указал на одну из деталей в сложной композиции третьего панно. – Что, по-вашему, делают тут эти солдаты? Может, кто-нибудь из присутствующих наделен бо́льшим художественным воображением, чем я, и объяснит, как это называется?
– Боже правый! – невольно вырвалось у Тринга.
И среди поднявшегося ропота Моулд вкрадчиво добавил:
– Это-то и заставило нас пригласить вас сюда.
Контр-адмирал, поджав губы, решил положить конец осмотру. И неожиданно объявил:
– Назначаю на завтра экстренное заседание комиссии. Ровно в девять утра. И приглашу на него Десмонда. А пока прошу воздержаться от публичного обсуждения этого вопроса. Доброй ночи.
На следующее утро, в указанное время, Стефен, нимало не догадываясь о грозящей ему беде, предстал перед комиссией. Не зная о причинах вызова – по телефону Тринг ничего ему не сказал, – он был в превосходном настроении. Правда, он устал и нервы у него были несколько натянуты после многих недель неослабного труда, но сознание удачи окрыляло его. Работа подходила к концу, и он знал, что картины получились хорошие. Через несколько дней он покажет панно комиссии. Об этом, должно быть, они и хотят с ним поговорить.
– Мистер Десмонд, я должен сообщить вам, что мы видели ваши картины. Это совершенно скандальное зрелище.
Удар был настолько неожиданным, что Стефен растерялся. Не сумев справиться с собой, он вздрогнул и страшно побледнел, глаза его потемнели, и взгляд стал почти жестким. Но прежде чем он успел раскрыть рот, Тринг продолжил:
– Я лично просто не понимаю, как вы могли в такой оскорбительной форме воплотить наши пожелания.
Стефен с трудом перевел дух – так сдавило вдруг грудь.
– Что же оскорбительного в моей работе?
– Сама цель, во имя которой мы все это затеяли, требует чего-то благородного и героического. Группа военных разных родов войск, шагающая с флагом… Или раненый, который бредет, опираясь на плечо товарища или, скажем, сестры милосердия… – (Стефена передернуло.) – А вы вместо этого создаете… картины, совершенно чуждые нам по духу… изображаете человеческое страдание в какой-то, мягко выражаясь, патологической и унизительной форме.
– Я же рассказывал вам о своих замыслах, прежде чем начать работу. Мне казалось, что вы их одобрили.
– Ни один здравомыслящий человек не может одобрить эти панно.
– А вы достаточно компетентны, чтобы судить о них?
– Вы считали нас достаточно компетентными, когда мы вам их заказывали.
Пламя ярости вспыхнуло в груди Стефена.
– В таком случае, может быть, вы будете так любезны и уточните, чем именно вам не нравятся мои полотна?
– Уточним, уточним! – воскликнул Кордли, распаляясь и переходя на вульгарный жаргон. – Ты что, думал, нам могут прийтись по вкусу твои калеки и слепые… голые бабы… шлюхи?.. Чего уж там, чистое непотребство, распутство!
– Хватит! – резко оборвал его Тринг. За время, истекшее со вчерашнего вечера, он тщательно взвесил, в какое положение попал и как из него лучше выйти. Хотя контр-адмирал и считал себя лично глубоко уязвленным, он пришел к выводу, что самое правильное – приглушить этот злополучный скандал: так будет наименее опасно. А потому он прежде всего решил не допускать на заседании детального разбора картин, ибо это даст пищу для разговоров за обеденным столом по всей округе. Придя к такому решению, он вперил в Стефена холодный взгляд своих голубых глаз, привыкших обозревать горизонт с юта, и сказал: – Позиция комиссии абсолютно ясна и изменению не подлежит. Мы не можем принять ваши картины. Я считаю, что одна из них требует серьезных исправлений, а три – полной переделки. Вы согласны с этим?
– Нет, не согласен, – не задумываясь, ответил Стефен. – Нелепо даже предлагать мне это.
– В таком случае я буду просить вас прекратить всякую работу над панно. В свое время вам будет официально вручено решение комиссии об аннулировании заказа.
Небольшая пауза. И тут раздался голос закона: надо было уточнить один вопрос, ускользнувший от внимания председателя.
– Я бы просил записать в протоколе, – сказал Шарп, – что эти картины отклонены нами единогласно и по условиям договора мы не обязаны платить за них – ни единого пенни.
Стефен продолжал неподвижно стоять, стараясь справиться с бушевавшей в груди бурей. Никогда прежде, в самые трудные минуты жизни, не испытывал он такой горечи, как сейчас! У него дух перехватило от сознания чинимой над ним несправедливости. Ему хотелось крикнуть: «Ну и оставьте себе свои проклятые деньги… свои тридцать сребреников! Неужели вы думаете, что я вкладывал в это дело всю душу ради каких-то грязных бумажек?» Но он знал, что такой взрыв мог только еще больше ожесточить их. Единственным спасением было молчание. Он внимательно посмотрел на каждого по очереди – лица расплывались перед его глазами, и он с трудом различал их, – затем, ни слова не сказав, повернулся и вышел.
