Как-то дождливым вечером, покинув гостеприимные берега Соны, цирк Пэроса вступил в суровый край, именуемый Пюи-де-Дом, и остановился в маленьком, беспорядочно разбросанном городке Мулен-ле-Драж. Первоначально они хотели добраться до Сент-Этьенна, но в пути сломался главный тягач, тащивший за собой целый поезд соединенных попарно фургонов. Управиться с ремонтом меньше чем за сутки не представлялось возможным, и пришлось сделать привал. Пэрос был очень раздосадован тем, что цирк не успеет прибыть в назначенное место к назначенному дню, и, чтобы немного возместить потери, решил дать представление и показать хотя бы часть программы в Мулен-ле-Драж.
Но неудачи преследовали их весь день. Афиши расклеить заранее не успели. Городок при ближайшем рассмотрении оказался нищим и жалким, с единственным промышленным предприятием – полуразрушенным от времени кирпичным заводом. А дождь все лил и лил. И к началу представления в протекающем балагане собралось не больше сотни зрителей.
Верные добрым традициям цирка Пэроса, большинство артистов исполнили свои номера с обычным мастерством, после чего все собрались у большого очага в артистической. Но Эмми в этот вечер особенно не повезло. Во время исполнения первой части аттракциона она дважды теряла равновесие на мокром настиле и падала навзничь вместе с велосипедом. Первое падение вызвало взрыв смеха среди неотесанных зрителей, второе – уже бурю насмешек, сопровождавшихся свистом и улюлюканьем. Эмми не закончила программу и, надменно вскинув голову, укатила с арены.
Когда Стефен встретил ее у выхода из балагана, она была бледна как смерть от перенесенного унижения. Он понимал, что сейчас с ней лучше не разговаривать, и молча зашагал рядом, направляясь к фургонам, которые остановились метрах в пятистах от заставы. К довершению всех бед, не успели они выбраться из города, как хлынул настоящий ливень, и им пришлось искать убежища в амбаре, стоявшем с приотворенной дверью среди жнивья.
Когда глаза немного привыкли к темноте, Стефен огляделся и увидел, что на полу амбара навалены кучи соломы. Наконец он решился нарушить молчание.
– Ну, по крайней мере, здесь сухо. – И добавил: – Я рад, что ты не прыгала с трамплина сегодня. Такая публика, как здесь, этого не заслуживает.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Да… – Стефен смутился. – Мне показалось, что это грубый, толстокожий народ.
– Я этого не заметила. Меня публика всегда любит.
– Тогда почему же ты не довела номер до конца?
– Потому что с трамплина лилась вода. Ты что, не понимаешь, что в такой дождь это самоубийство? – Ее глаза гневно сверкнули в темноте. – Да кто ты такой, чтобы меня допрашивать? Ты что, не знаешь, какому риску подвергаюсь я каждый вечер, в то время как ты сидишь себе преспокойно на заднице и царапаешь карандашиком по бумажке, потому что ты храбр, как вошь? Прыгаю я с трамплина или не прыгаю – это мое личное дело. У меня нет ни малейшего желания свернуть себе шею ради какого-то недоношенного аббатика.
Теперь и он побледнел и с минуту молча смотрел на нее, затем, вне себя от бешенства, внезапно схватил ее за плечи.
– Не смей так говорить со мной!
– Пусти!
– Сначала извинись!
– Fiches-toi le camp![29]
Между ними завязалась борьба. Озверев от охватившей его ярости, сразу вспомнив все обиды и издевательства, на которые она никогда не скупилась, Стефен готов был подчинить ее себе силой и, обхватив руками, словно борец, пытался повалить на землю. Но она сопротивлялась, как дикая кошка, вертелась и извивалась, когда он прижимал ее к соломе, и яростно отпихивала его локтями. Она оказалась сильнее, чем он думал, у нее были крепкие мускулы и кошачья увертливость. Он почувствовал, что ему не хватает дыхания, когда она, навалившись на него всем телом, старалась сбить его с ног. Напрягая все силы, он пытался устоять. С минуту ни один не мог взять верх, и они стояли, раскачиваясь из стороны в сторону. Затем Эмми неожиданно сделала ему подножку и рывком опрокинула на землю.
– Вот тебе! – задыхаясь, проговорила она. – Будешь знать теперь.
Стефен медленно поднялся на ноги. В круглом окне под крышей показалась луна среди быстро бегущих облаков, в амбаре стало светлее. С трудом переводя дыхание, Стефен заставил себя поглядеть на Эмми и с изумлением и замешательством обнаружил, что она полулежит, прислонившись спиной к куче соломы, не оправляя платья, задравшегося во время борьбы выше колен, и, сощурив глаза, наблюдает за ним с каким-то странным, насмешливым и вызывающим видом. Матовые щеки ее слегка порозовели, бледные губы кривила хитрая усмешка. Поймав на себе его взгляд, она медленно закинула руки за голову, и в этом жесте не было кокетства – только ожидание. Она нетерпеливо пошевелилась.
– Ну, глупый… Чего же ты медлишь?
Ошибиться было невозможно: Стефен услышал призыв, которого так долго, так безуспешно ждал!
