– Счастлив принимать вас в моем наследственном замке. Он не велик, но имеет свою историю.
– Очень темную и грязную, конечно, – съязвила Эмми.
Честер рассмеялся. Он был в белых фланелевых брюках и синей спортивной куртке с медными пуговицами. Надо лбом в густых, тщательно уложенных каштановых завитках светлела выгоревшая прядь.
– Если ты так думаешь, то я постараюсь, чтобы тебе в дальнейшем не пришлось испытать разочарования.
Он увел Эмми в спальню – снять шарф и перчатки, а Стефен, оставшись один в маленькой гостиной, огляделся по сторонам. Обстановка была банальная, только на стенах висели две акварели, и Стефен с первого взгляда узнал творения Ламберта. Он внимательно рассмотрел их, каждую по очереди: на одной был изображен душистый горошек в хрустальной вазе, на другой – небольшое семейство аистов, стоявшее в илистом, окутанном туманом пруду, и, всматриваясь в эти рисунки, Стефен дивился, как эта дешевка могла ему когда-то нравиться. Выполненные изящной, почти женственной кистью, акварели были вялы, безжизненны, лишены всякого своеобразия и абсолютно бессодержательны. Их могла бы написать обладающая некоторыми способностями преподавательница рисования в каком-нибудь женском пансионе. Глядя на них, Стефен понял, какой путь прошел он сам с тех пор, как впервые увидел Париж. Да, этот путь был нелегок, зато он помог Стефену осознать, что такое подлинное искусство.
– Хороши, верно? – Честер и Эмми вернулись. – Ламберт одолжил мне их на время, это очень мило с его стороны. Между прочим, на обороте указана цена. Может статься, кто-нибудь из моих гостей захочет их приобрести.
– А ты еще не показал нам своих работ.
– Да видишь ли, – с некоторым замешательством отвечал Честер, – дело в том, что у меня здесь почти ничего нет. Я все отправил в Париж. Давайте выпьем.
Он достал бутылку «Дюбонне», наполнил три рюмочки, затем протянул каждому по очереди тарелку со свежими креветками.
– Не соблазнит ли это вас, мадемуазель? Bouquet de la baie[33].
– Ты сам их ловил?
– Конечно. Встал ни свет ни заря.
Она, поправляя волосы, поглядела на него – на этот раз уже не так подчеркнуто недружелюбно.
– Какой ты лгун!
Гарри чистосердечно расхохотался.
– В этом я тоже большой мастер. Я ведь мастер на все руки.
Раздался звонок, и появились Ламберты. Они мало изменились – разве что Филип слегка раздобрел и стал еще более медлительно-томным. На нем был серый костюм с красной гвоздикой в петлице, на указательном пальце болталась перевязанная ленточкой картонная коробка с пирожными.
– Я прихватил с собой пирожные от Анри. Мы съедим их за кофе, Честер. Вы, верно, помните, Десмонд, каким я был всегда сластеной. – Ламберт небрежно растянулся на кушетке и, изящно раздув тонкие ноздри, понюхал цветок у себя в петлице.
Элиза, как и прежде любившая одеваться во все зеленое, заговорила с Эмми. Ее улыбка, казалось, стала еще более застывшей.
– Ну, теперь, друг мой, рассказывайте все по порядку.
Стефен начал было коротко рассказывать о себе, но очень скоро заметил, что Ламберт его не слушает, и умолк.
– Вот что я вам скажу, Десмонд, – небрежно, с усмешкой проронил Ламберт. – Для вашей же собственной пользы я бы посоветовал вам полегче относиться ко всему. Нельзя сражаться за искусство с топором в руках. Зачем лезть из кожи вон, надрываться и потеть, как лесоруб? Берите пример с меня и старайтесь прежде всего добиться изящества и мастерства. Я никогда не работаю сверх сил, однако у меня нет недостатка в покупателях. О да, меня покупают. Конечно, я не отрицаю, у меня есть талант, и это несколько облегчает задачу.
Стефен молчал. Возможности Ламберта были ему совершенно ясны. Но тут Честер объявил, что завтрак готов, и это спасло Стефена от необходимости что-то отвечать.
