Иногда к нам приезжали и американский миссионер со своей женой, мистер и миссис Нойз, вернувшиеся из Японии. Он - человек лет шестидесяти, необычайно высокого роста, худой до невероятности, плешивый, большерукий. Казалось, кости вот-вот проткнут его серый костюм. Жена была немного моложе, маленькая, щупленькая, быстрая в движениях.
По вечерам, развеселившись, они устраивали своего рода варьете, как будто и не совсем подходящее для миссионера.
Миссис Нойз протягивала веревочку по полу и говорила, что это проволока, натянутая в воздухе, потом подтыкала юбки наподобие шаровар, брала раскрытый зонтик и веер и изображала танцовщицу на проволоке. Я садился за рояль, играл вальс, а она балансировала. Зрители были убеждены, что перед ними самый настоящий эквилибрист на проволоке. Миссионер же изображал человека-скелета. Он начинал танцевать, и по мере ускорявшегося музыкального темпа кости его как бы отрывались от сочленений, болтались у него в рукавах, в брюках, мы ясно видели, что целого скелета больше нет, а есть что-то вроде мешка с костями. Темп замедлялся, и миссионер как бы разваливался на куски. Всё это он проделывал в абсолютном ритме.
Горький был в восторге от этого номера.
- Учись, музыкант, - говорил мне Алексей Максимович, - ритм - душа музыки.
Нас, русских, американцы просили что-нибудь исполнить, просили спеть русские песни или потанцевать.
Выручала Мария Федоровна. У нее был совершенно замечательный “номер”: “Песня про комара”. Она пела ее бесподобно. Рассказывая очень просто про комара, про его встречу с мухой, она незаметно меняла интонацию, когда комар оставался один и садился, свесив ножки, на дубовый листок. Налетал ветер, в голосе слышно было волнение. А когда происходила катастрофа - комарик сваливался с дуба, ломал себе ребра и кости, - голос снова менялся, появлялись трагические нотки, вещавшие о комариной смерти. Самый большой успех имели слова, в которых спрашивалось: “Какой это лежит покойник?”-и лукаво-иронический ответ: “То не царь, не генерал, не полковник, то старой мухи полюбовник”.
Американцы аплодировали и заставляли Марию Федоровну бисировать.
У Горького была странная особенность: он вообще не любил женского пения. Я знаю только два исключения: это негритянская певица Коретти Арлэ-Тиц, которая ему нравилась не только когда пела негритянские или индейские песни, но и русские романсы, и А. И. Загорская с ее народными песнями. Но “Песня про комара” в исполнении Марии Федоровны ему нравилась. Он ухмылялся себе в усы, и ему даже как будто импонировал успех, которым сопровождалась эта песня. Когда появлялся какой-нибудь новый посетитель и американцы уж очень забивали нас своими трюками. Горький говорил:
- Ну-ка, Маруся,спой про комара. И мы не уступали американцам пальмы первенства.
***
Слушая суждения Горького о музыке и наблюдая его отношение ко всякого рода музыкальным явлениям, я убедился, насколько он ценил связь музыки с народным творчеством, считая его источником музыкального искусства. Фольклор всегда интересовал Горького, и он всюду его умел найти.
Были мы как-то на Куни-Айлэнде - этом своего рода “увеселительном острове” Нью-Йорка, где американцы развлекались разными дешевыми способами.
Все аттракционы залиты светом бесчисленных ламп… Попав в водоворот толпы, вы испытываете ощущение, будто вас подхватило могучее течение и вы не в силах выбиться из него…
Со всех сторон одновременно на разные мотивы гремит музыка, по большей части самая вульгарная, шумят трещотки и гудят дудки, над головой летят лодки воздушных каруселей, сбоку несутся какие-то нелепые лошади, и не знаешь - они ли ржут или едущие на них американцы; вдруг вас обрызгивает водой скатившаяся откуда-то лодка, падающая в бассейн, а через минуту вы уже рискуете быть раздавленным нелепым великаном, между ног которого проходит толпа.
Всё движется, шумит и, что неприятней всего, вся публика везде и всюду жует без устали своирезиновые, конфетные и табачные жвачки…
В одном из очерков, написанных в Америке - “Царство скуки”, - Горький красочно описывает Куни-Айлэнд.
Днем из сада виллы Мартин на Статен-Айлэнде, где жил Горький, видны были на другой стороне залива затянутые дымкой прозрачные, казавшиеся воздушными здания.
“Когда же приходит ночь - на океане вдруг поднимается к небу призрачный город, весь изогней.
…Кажется, что там, в мягкой тьме, на зыбкой груди океана, качается чудесно сотканная из нитей золота, цветов и звезд большая колыбель, - в ней, ночью, отдыхает солнце”.
Но, когда вечером попадаешь на остров: