Горький и Андреева попросили меня поехать к этой миссис Мартин и попытаться уговорить ее принять их в качестве платных гостей. Мне удалось это устроить, и приблизительно после недельного пребывания в общежитии молодых американских писателей М. Ф. Андреева и А. М. Горький переехали на виллу Мартин.
Так как желтая пресса не прекращала нападок на Горького и даже на супругов Мартин, приютивших его и Андрееву, Престония Мартин опубликовала в газетах следующую заметку:
“Я считаю, что нам оказана честь тем, что мы принимаем гг. Максима и Марию Горьких, и мы с удовольствием будем иметь их своими гостями до тех пор, пока им это нравится”.
Двери виллы Мартин наглухо закрылись для всевозможных репортеров и других непрошеных гостей.
Американская реакция пыталась заглушить гневный голос Горького. Но великий русский писатель-революционер смело вступил в борьбу против американских витте и пуришкевичей. Его пламенное слово звучало на рабочих митингах в Нью-Йорке, Бостоне, Филадельфии и других городах. Он обратился с телеграммой к Мейеру и Хейвуду - двум руководителям “Западной федерации рудокопов”, находящихся в Колдуэлской тюрьме. В этой телеграмме Горький писал: “Привет вам, братья-социалисты! Мужайтесь! День справедливости и освобождения угнетенных всего мира близок. Навсегда братски ваш”.
Горького обливали грязью. Реакционная печать требовала выслать его из страны. Но дикие крики озлобления взбесившейся американской реакции, казалось, только прибавляли энергии Алексею Максимовичу. Он говорил, что ему не страшна выпитая в Америке доза яда, так как он слишком хорошо иммунизирован всевозможными ядами в царской России.
Травля М. Горького и М. Ф. Андреевой постепенно стала утихать. Сменив гнев на милость, газеты сообщили о дворянском происхождении Марии Федоровны, о том, что она “дама из общества”, выдающаяся актриса.
Большое впечатление произвела статья, опубликованная в рабочем журнале “Labor” (“Труд”). В этой статье разоблачалась позорная кампания против Горького.
Как я уже писал выше, необходимое пристанище, где бы Горький мог жить и работать, мы нашли у супругов Мартин. Вначале мы жили на их вилле. Затем Престония Мартин предложила нам поехать на лето к ним в имение, находившееся в горах Адирондакс, на границе с Канадой. В это имение от ближайшего города Элизабеттоун надо было ехать на лошадях верст двадцать пять.
Имение Мартин состояло из двух крупных участков. Один - в низине, окруженный со всех сторон горами, другой - на склонах горы Хоррикен, описанной Майн-Ридом. Первый участок носил название “Соммер брук” (по-русски - “Летний ручей”), второй-“Ариспонетт”.
Горький называл “Соммер брук” в шутку “Сорви брюки”; для американского уха это, по-видимому, звучало похоже на американское название, но нас, русских, смешило.
Первую половину лета мы прожили в “Соммер бруке” вместе с хозяевами, но затем к ним приехали их приятели из партии фабианцев, к которой принадлежала Престония Мартин, и мы перебрались в “Ариспонетт”.
В “Соммер бруке” мы помещались в отдельном домике. Каждый вечер собирались в гостиной, занимавшей больше половины дома, с огромным камином, в который входили буквально полусаженные бревна. На большой ступеньке возле камина были разбросаны подушки, на которых удобнобыло сидеть и смотреть на огонь.
Через огромное, сажени в полторы, окно на противоположной стороне комнаты видны были ночное небо с яркими звездами и темные силуэты гор, закрывающие горизонт. Во всю длину окна тянулся диван.
Большой концертный рояль казался маленьким в этой огромной комнате; играть приходилось при десяти свечах, вставленных в железные подсвечники-шандалы, превышающие рост человека. Потолка в комнате не было, свет от камина и свечей терялся в вышине, слабо освещая стропила, поддерживающие крышу, и не доходил до стен. Где-то в темном углу жутко поблескивали глаза большой рогатой головы буйвола, висевшей на одной из стен.
В углах комнаты и между мебелью в больших фаянсовых ведрах и вазах стояли срубленные молодые деревья, преимущественно клены.
Вся эта исполинская гостиная, неясный, борющийся с темнотой свет, окно, которого, казалось, и не было вовсе, ночь, своими звездами глядевшая в комнату, - создавали необычайное настроение.
Горький в те дни продолжал напряженно работать над своим выдающимся произведением “Мать”, так высоко оцененным позже В. И. Лениным. Алексей Максимович был увлечен своей работой, но каждый вечер, после упорного труда, приходил в гостиную посидеть с нами. Он любил ворочать огромные поленья в камине и слушать своего любимого Грига.
В течение трех месяцев Горький неизменно слушал Грига и неоднократно просил повторить одно и то же произведение.
Не случайно в “Матери” Софья играет Грига…
У Горького в книге написано: