Выходили албанские книжечки. Накапливались. Хватило их, чтобы стать членом группкома при Гослитиздате. И, значит, стал уже чем-то вроде писателя – получал свои справочки для домоуправления.
И постепенно привыкал к Албании. Обрастал своей московской Албанией.
Тогда все для Албании изготовлялось в Москве. Из Албании только горы не приезжали. Но горы я мог придумать сам. От приезжих албанцев узнавал об их истории. В пантеоне их числились Александр Македонский и Пирр, царь Эпира, автор пирровой победы, и Скандербег, будто бы спасший Европу от турок, и младотурок Талаат-паша, спасавший Турцию от Европы, и дикий Али-паша, наводивший страх на турок и албанцев. И наконец, великий актер Александр Моисси, ни на кого не наводивший страх. И даже Антонио Грамши будто бы был из албанцев.
Все это было. И не имело отношения к подлинной истории шкиптаров, засевших в своих горах в углу Европы с незапамятных времен, всех пересидевших – и эллинов, и римлян, и турок, и австрияков.
Есть еще угол Европы, где пересиживают историю. Пересидели албанцы и Москву.
Московская Албания тогда, при жизни Сталина, была велика и обильна. Я знал тогда множество писателей: от Димитра Шутеричи до Исмаила Кадаре, актера Наима Фрашери, композиторшу Дору Лexy. Самому Энверу Ходже пожимал руку на приеме в «Метрополе» и, знакомясь, представился.
Стал понемногу даже читать по-албански. И даже некоторое время изучал этот язык при помощи энергичной Розы Кочи, в девичестве Розы Казаковой, белокурой москвички, мечтавшей перенести московскую Албанию в албанскую Московию.
Перефразируя Гейне – албанский язык, который я не выучил, вероятно, похож на румынский, который я не изучал вовсе. Это не шутка. Где-то в базе языкового мышления Балкан лежит мощная древняя схема иллирийского мышления, схема, пережившая эллинов и латинян, утратившая и выветрившая чуть не весь свой словарный запас, заменившая его либо словами славян, либо обиходным словарем италийско-галльских солдатских таборов. Эта единая схема уцелела в основе языкового сознания румын, болгар и албанцев, может быть, в основе балканского характера, где нам трудно отличить болгарское от румынского и румынское от албанского.
…В те годы происходили декады литературы. На казахскую декаду приехал акын Нурлыбек Баймуратов. Он привез в столицу поэму «Пою тебя, Москва» или что-то в этом роде. Добрейший Игорь Базаров из «Литературки», рано умерший мой покровитель, велел поэму перевести, однако из 500 строк сделать штук восемьдесят. И главное – сроку давался день. Я довольно хорошо справился с задачей. В газете, прочитав перевод, попросили только приписать еще две строфы о дружбе русского и казахского народов. Эти две строфы и были процитированы в ближайшей передовице: «Как хорошо сказал акын Нурлыбек Баймуратов».
А вечером акын позвонил мне по телефону и позвал к себе в «Кырады Тел», как он выразился, и что по-русски значит «Гранд-отель».
На диване за столиком сидел бритоголовый мурза. Он сидел на диване, скрестив ноги. Налив мне водки, он сказал:
– Ты меня всегда переводи, Самойлович. У меня много разных стихов есть: политический, лирический, художественный.
Мы выпили. Он налил снова и вдруг произнес по-немецки:
– Их мус айн медхен хабен…
Нурлыбека я больше не встречал, но его классификацию поэзии навсегда запомнил.
Умный был мурза.
А деньги за перевод мне все никак не платили. Потом Паперный рассказывал, что он ради шутки звонил заместителю редактора, требовал деньги. И так надоел, что тот твердо решил меня помучить – деньги не давать подольше.
Посмеялись. А вообще-то за это морду бьют.
…Остался замечательный памятник. Книга «Поэты мира в борьбе за мир». Это энциклопедия переводческой халтуры и беззастенчивости. Я там тоже представлен. Создавал книгу Александр Иванович Палладин, довольно представительный человек еще нестарого возраста. Такие люди неизвестного происхождения часто тогда появлялись на горизонте издательского дела. И, на чем-то проворовавшись, вдруг исчезали. Исчезали беззвучно и бесследно, как и Александр Иванович Палладин, издатель-Чичиков, какой-то чин иностранной комиссии Союза писателей. Этот тоже проворовался, и какие-то чешские или югославские гарнитуры срочно были вывезены из коридоров иностранной комиссии. Александр Иванович ожидал квартиры и мебель покуда держал в учреждении, где албанские и болгарские делегации, а то и сам Говард Фаст с недоумением плутали между ящиками, откуда порой интимно высвечивал уголок серванта.
Большое было мероприятие «Поэты мира в борьбе за мир».
Как сказал самый вшивый переводчик в мире С. Т.: «С коровой, бывало, Ден горя не знал».
Да, бывало.
