…А вот притча. Жил человек на Нижней Масловке. Звали его Аарон. Если Ал. Ив. был просто жулик, то Аарон был поставщик товара на литовскую поэзию. И сам же товар этот производил. Одно было плохо у Аарона. У других людей голова овальна снизу вверх или сверху вниз. А у Аарона она была овальна слева направо. Волосы его были редки и зачесаны, напротив, справа налево. Лоб был всегда потен. И руки тоже. И лишь глаза были круглы и сухи. И лишь порой увлажнялись от сладкой мечты поставить товар на всю литовскую поэзию, да еще и на белорусскую в придачу. Увлажнялись они также от мечты сыскать девицу, достойную его, Аарона. Но таковой девицы долго не сыскивалось.
На это Аарон часто жаловался, когда я приносил ему переводы для «Литовской антологии». Какова была литература, таков был и подрядчик. Потом вдруг оказалось, что Аароновы книжки все годятся только для отхожего места. Но он уже в ту пору был не Аарон, а Андрей. Смертельно заболевшему евреи меняют имя. Аарон смертельно заболел стремлением к славе, ибо был уже богат, и оттого нарек себя Андреем. А прежде его прозывали:
Андрей стал славным лириком, издавшим множество славных книг, и живал в Коктебеле в генеральском корпусе. Но этот Андрей Второзванный не носил бога в душе. И попался на спекуляции библиями.
Бедный Андрей! Бедная литература!
Те, у кого тоже нет бога в душе, осудили Андрея за продажу священного писания. И восстал Андрей на своих недругов. И сбросил он имя Андрей, обретенное в болезни. И взял вновь имя Аарон, и в рубище отбыл в землю своих предков, где выдает себя за друга Пастернака.
…Во время восточного кризиса в 1852 году Бисмарк сказал про албанцев: такой нации нет. Между тем у меня было несколько друзей албанцев, в том числе поэт Лазар Силичи, сын Ристо Силичи, поэта и присяжного поверенного, албанский интеллигент. Он был тогда славный малый, похожий лицом на итальянца. В юности сидел в фашистском лагере Приштине и ничем не отличался от других юношей, пришедших в московскую Албанию, кроме интеллигентской привычки закрывать дверь комнаты, когда говорилось что-нибудь нелестное в адрес Энвера.
Так как я был уже обладателем двух переведенных с албанского поэм, мне оставалось подыскать третью, чтобы получилась целая книга переводов с албанского. Лазар Силичи предоставил мне свою поэму «Приштина». И так образовалась книжка «Албанские поэмы», первая целая книга албанских стихов на русском языке.
Рекомендовал эту книжку издательству «Иностранная литература» тот же Твардовский.
…Редактору Борису Всеволодовичу Шуплецову не понравился безвестный молодой человек с рекомендацией. Он решил, что я деляга. Мне же не понравился Борис Всеволодович, круглолицый, аккуратно зачесанный и опрятно одетый. Я подумал, что он обскурант и чинуша.
Борис Всеволодович и тогда был человеком не без честолюбивых амбиций, всегда умеряемых природной ленью, российской склонностью к колебательным размышлениям, быстрым вхождением в легкое отдаление и главное – природной нелюбовью к поступкам.
Испытав чувство неприязни к безвестному молодому человеку, он не стал препятствовать изданию книги и, впав в легкое отчаяние по поводу пронырливости молодого поколения, по обыкновению умыл руки.
Когда пришла корректура «Албанских поэм», Борис Всеволодович прибаливал и потому призвал меня делать поправки к себе домой, на Серебряный переулок, где проживал в двух крошечных комнатушках с женой Верой, двумя малолетними дочерьми и тещей – старой коммунисткой.
Видя болезненное состояние Бориса Всеволодовича, я предложил сходить за коньяком. На что Борис Всеволодович…
Я познакомился с Николаем Глазковым в 39-м году во дворе Литинститута. Был с ним в тот раз Юлиан Долгин. Они вместе составляли группу «небывалистов». Это было литературное направление, состоявшее, по сути, из двух человек. Но оно очень скоро раскололось на «небывалистов Востока» (Глазков) и «небывалистов Запада» (Долгин).
Я сразу же запомнил стихи Глазкова – те, которые он тогда читал.
Это самые ранние его стихи:
Здесь уже явственны глазковские черты – парадоксальность, естественность и ирония.
В раннюю пору, когда хочется скрыть в стихах швы ученичества, Николай Глазков (у которого швы эти не ощущались) во многом подчеркивает свою близость к Хлебникову. И парадоксальностью замыслов, и манерой держаться, и идеей Поэтограда – города поэтов, и названием «небывализм», придуманным им для обозначения избранного направления.
