– Слава Богу! Не так уж плохо! Не так плохо! И хуже бывало, а мы не дались!
– Пусть бы и худшее стряслось, главное дело – запала не терять! Не съели нас и не съедят, покуда дух наш жив! – заключил Заглоба.
От наплыва радостных этих мыслей они замолкли, но молчание их было прервано самым печальным образом. К Басиной коляске приблизился вдруг верхом Нововейский. Лицо его, обычно мрачное и хмурое, было ясным и безмятежным. Улыбка не покидала его, а глаза устремлены были на сияющий под солнечными лучами Каменец.
Два рыцаря и Бася смотрели на него с изумлением, не в силах понять, каким образом один вид крепости так внезапно снял великую тяжесть с его души, а Нововейский сказал:
– Да святится имя Господне! Сколько горя было, а вот и радость пришла!
Тут он оборотился к Басе:
– Обе они у войта ляшского Томашевича укрылись, и правильно сделали, в такой крепости разбойник им не страшен!
– О ком ты это, сударь? – со страхом спросила Бася.
– О Зосе и Эвке.
– Помоги тебе Бог! – вскричал Заглоба. – Дьяволу не поддавайся!
А Нововейский продолжал:
– И то, что об отце моем толкуют, будто бы Азья его зарезал, тоже неправда!
– Ум у него помутился! – шепнул Мушальский.
– Позволь, сударыня, я вперед поеду, – продолжал Нововейский. – Так тяжко, когда долго не видишь их! Ох, скучно вдали от любимых, ох, скучно!
Он закивал большущей своей головой, тронул коня каблуками и поехал дальше.
Мушальский, подозвав к себе нескольких драгун, поехал следом, чтобы не терять безумца из глаз.
Бася спрятала лицо в ладонях, и горючие слезы потекли у нее между пальцев.
– Молодец – золото, – сказал Заглоба, – да не по силам человеку таковые несчастья… К тому же одной местью душа жива не будет…
В Каменце усердно готовились к обороне. На стенах старого замка и у ворот, в особенности у Русских ворот, трудились горожане – люди разных народностей – под началом своих войтов, меж которыми выделялся храбростью и артиллерийским умением ляшский войт Томашевич. В ход пошли лопаты и тачки; ляхи и русины, армяне, евреи и цыганы состязались друг с другом. Офицеры различных полков присматривали за работой, вахмистры и солдаты помогали горожанам, трудились даже благородные шляхтичи, позабыв, что Бог дал им руки единственно, чтобы саблю держать, а всякий прочий труд препоручил людям «низшего» сословия. Пример подавал сам пан Войцех Гумецкий, хорунжий подольский; один вид его мог вызвать слезы умиления: подумать только – пан собственными руками камни на тачке возил! Работа кипела и в городе, и в замке. В толпе сновали монахи: доминиканцы, иезуиты, францисканцы и кармелиты благословляли людские усилия. Женщины обносили работавших едой и питьем; красавицы армянки, жены и дочери богатых купцов, и еще более прекрасные еврейки из Карвасеров, Жванца, Зинковец, Дунайгрода приковывали к себе взоры солдат.
Но более всего привлек внимание толпы въезд Баси в город. В Каменце было, конечно, немало достойных женщин, но ни у одной не было мужа, столь прославленного на поле брани. Слышали в Каменце и о самой пани Володыёвской как о женщине храброй, которая не побоялась жить в глуши, на далекой заставе, средь дикого люда, которая ходила с мужем в походы, а захваченная татарином, сумела одолеть его и уйти живой из хищных рук. Слава ее тоже была беспримерной. Но те, кто дотоле не знал и не видел Баси, воображали себе этакую великаншу, что гнет подковы и ломает панцири. Каково же было их удивление, когда они увидели маленькое, розовое, полудетское лицо, высовывающееся из коляски.
– Это сама пани Володыёвская или дочка? – спрашивали в толпе.
– Она самая, – отвечали те, кто ее знал.
Изумились горожане, женщины, священники, военные. С не меньшим изумлением смотрели они на непобедимый хрептёвский гарнизон, на драгун, меж которыми спокойно ехал Нововейский с улыбкой на лице, отмеченном печатью безумия, и на свирепые лица головорезов, обращенных в венгерских пехотинцев. Однако несколько сот заправских вояк, шедших при Басе, своим видом приободрили горожан.
– Это люди искушенные, такие не устрашатся туркам в глаза посмотреть! – говорили в толпе.
Некоторые горожане, да и солдаты, в особенности из полка князя епископа Тшебицкого, который днями только прибыл в Каменец, думали, что и сам Володыёвский в кортеже, и потому подняли крик:
– Да здравствует пан Володыёвский! Да здравствует наш защитник! Наиславнейший кавалер!
– Vivat Володыёвский, vivat!
Бася слушала, и сердце ее распирала радость; что может быть женщине милей, нежели слава мужа, да когда еще такой большой город славит его.
«Столько здесь рыцарей, – думала Бася, – а ведь никому не кричат, только моему Михалу!»
Ей и самой захотелось крикнуть со всеми вместе «Vivat Володыёвский!», но Заглоба урезонил ее, призывая вести себя достойно и кланяться на обе стороны, как кланяется королева при въезде в столицу.
Сам он тоже приветствовал всех, то шапкой махал, то рукой, а когда люди, его знавшие, и в его честь стали кричать vivat, он обратился к толпе:
– Паны ясновельможные! Кто в Збараже выстоял, тот и в Каменце выстоит!
