По указанию Володыёвского кортеж подъехал к возведенному недавно монастырю сестер доминиканок. У маленького рыцаря был, правда, собственный домик в Каменце, но монастырь стоял в более укромном и мало доступном ядрам месте, и он предпочел здесь поместить свою любимую – к тому же, будучи жертвователем монастыря, он надеялся на хороший прием. В самом деле, мать игуменья Виктория, дочь брацлавского воеводы Стефана Потоцкого, приняла Басю с распростертыми объятиями. Из этих объятий она тотчас же попала в другие – горячо любящей ее тетушки Маковецкой, с которой давным-давно не виделась. Обе они плакали, плакал и пан стольник латычёвский, коего Бася всегда была любимицей. Едва успели утереть слезы умиления, прибежала Кшися Кетлинг, и все началось сызнова, а потом Басю окружили сестры монашенки и шляхтянки, знакомые и незнакомые: пани Мартинова Богуш, и Станиславская, и Калиновская, и Хотимирская, и Войцехова, и Гунецкая – жена знатного кавалера пана хорунжего подольского. Одни, как пани Богуш, расспрашивали о мужьях, других интересовало, что Бася думает о турецком нашествии и устоит ли, по ее мнению, Каменец.
Бася с великой радостью заметила, что ее почитают военным авторитетом и ждут из ее уст утешения. И она не поскупилась.
– И речи быть не может, – сказала она, – чтобы мы от турка не сумели отбиться. Михал сюда прибудет не сегодня завтра, самое позднее – через несколько деньков, а уж когда он обороной займется, вы, милостивые государыни, можете спать спокойно, да к тому же известно, что крепость неприступная, уж в этом я, слава Богу, немного разбираюсь!
Уверенность Баси весьма приободрила женщин, в особенности успокоил их близкий приезд Володыёвского. Имя его и в самом деле пользовалось таким уважением, что, хотя наступил уже вечер, в монастырь один за другим стали жаловать местные офицеры, чтобы засвидетельствовать почтение Басе, и каждый после первых приветствий выспрашивал, когда прибудет маленький рыцарь и вправду ли он намерен остаться в Каменце. Бася приняла только майора Квасиброцкого – он командовал пехотой князя епископа краковского, писаря Жевуского – он после Лончинского, а вернее, замещая его, возглавил полк Кетлинга. Другим в тот день уже не отворили дверь: Бася порядком была утомлена, а ей надлежало еще заняться Нововейским. Несчастный у самого монастыря упал с лошади, и его, беспамятного, отнесли в келью.
Тотчас послали за лекарем, тем самым, что лечил Басю в Хрептёве. Он предположил у Нововейского тяжелую и, вероятней всего, безнадежную болезнь мозга. До позднего вечера Бася, Мушальский и Заглоба обсуждали это происшествие, сокрушаясь несчастной судьбой рыцаря.
– Лекарь сказал мне, – молвил Заглоба, – что, коли он выживет, так после кровопускания разум должен к нему воротиться и на сердце легче станет.
– Нет уж для него утешения! – возразила Бася.
– В иных случаях человеку лучше и вовсе памяти лишиться, – заметил пан Мушальский, – но даже animalia[115] ею обладают.
Однако старик выбранил прославленного лучника за такие его слова.
– Кабы у тебя, сударь, памяти не было, ты бы к исповеди ходить не мог, – сказал он, – а стало быть, лютеранам бы уподобился и адского огня был бы достоин. Тебя, сударь, уж и ксендз Каминский остерегал от богохульства, да ведь это как волку от молитвы толку: что ни говори подлецу, а он все про овцу.
– Какой из меня волк! – возразил славный лучник. – Вот Азья, тот был волк!
– А что я говорил? – подхватил Заглоба. – Кто первый сказал: это волк?
– Нововейский говорил мне, – молвила Бася, – что он денно и нощно слышит, как Эвка и Зося зовут его: «Спаси!» – а разве их спасешь? Должно было болезнью кончиться, кто бы такие страдания выдержал? Смерть их он пережил бы, позора – не смог.
– Лежит теперь как колода бесчувственная, – молвил Мушальский, – а жаль, поединщик знатный!
Тут разговор их прервал слуга, сообщив, что в городе опять шум ужасный: люди сбегаются смотреть на генерала подольского, он сей момент прибыл с весьма пышной свитою и несколькими десятками пехотинцев.
– Он тут главный, – сказал Заглоба. – Весьма благородно со стороны пана Николая Потоцкого, что он здесь решился быть, а не в другом каком месте, но, по мне, лучше бы его тут и не было. И он ведь противник был гетману! И в войну верить не хотел, а нынче, кто знает, не придется ли ему головой за это поплатиться!
– Может, и другие Потоцкие сюда за ним последуют, – сказал Мушальский.
– Видать, уж турки недалече! – заметил Заглоба. – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Дай Бог, чтобы пан генерал был вторым Иеремией, а Каменец – вторым Збаражем.
– Быть посему, иль мы погибнем! – раздался чей-то голос с порога.
Бася при звуке этого голоса вскочила и с криком: «Михал!» – бросилась маленькому рыцарю на шею.
Володыёвский привез много важных вестей и, прежде чем объявить о них на военном совете, сперва в тихой келье поведал их жене. Сам он наголову разбил несколько мелких чамбулов и славно потрудился близ крымского дорошенковского коша. И пленных привез два-три десятка, от них можно было узнать о численности ханских и Дорошевых сил.
