– Рад это слышать, и для меня долг превыше жизни, а труса я никогда не праздновал и впредь не намерен. Останьтесь, ваши милости, на ужин, там легче договоримся…
Но они оставаться не хотели.
– У ворот наше место, не за столом! – ответил маленький рыцарь.
Тем временем подоспел князь епископ и, узнав, в чем дело, тотчас обратился к Маковецкому и маленькому рыцарю.
– Люди добрые! – молвил он. – У всякого на сердце то же, что у вас, и о сдаче никто не помышляет. Я послал просить о перемирии на четыре недели и так им написал: мы за это время королю нашему просьбу о вспоможении пошлем и дождемся от него указании, а уж после – что Бог даст.
Заслышав это, маленький рыцарь снова зашевелил усиками, оттого что и злость его взяла и смеяться хотелось от такого понимания военных дел. Он, солдат до мозга костей, в жизни ничего подобного не слыхивал: предлагать неприятелю перемирие, чтобы было время за подмогою послать.
Переглянулся маленький рыцарь с Маковецким и с другими офицерами.
– Это что же, шутка или всерьез? – спросили несколько голосов.
И все примолкли.
– Ваше Преподобие! – сказал наконец Володыёвский. – Множество войн я прошел – и татарскую, и казацкую, и московскую, и шведскую, а о таких аргументах не слыхивал. Да ведь не для того султан сюда прибыл, чтобы нам потрафлять, но чтобы свою выгоду блюсти. С какой же стати он на перемирие согласится, коль ему пишут, что нам в это время угодно за вспоможением послать?
– А не согласится, все останется как есть, – возразил князь епископ.
– Кто о перемирии молит, – Володыёвский ему на это, – тот страх свой выказывает и бессилие, а кто на подмогу рассчитывает, тот, стало быть, в собственные силы не верит. Узнал о том из письма пес басурманский, и это нам вред причинило непоправимый.
Опечалился, заслышав такое, князь епископ.
– Я мог и не быть здесь, – молвил он, – да не покинул я в беде своих овец и теперь вот упреки терплю.
Маленькому рыцарю тотчас стало жаль достойного прелата, он упал к ногам его, поцеловал ему руку и так сказал:
– Упаси меня Боже упрекать вас, но коль скоро у нас consilium[119], я говорю, что мне опытность подсказывает.
– Но что же делать? Пусть это mea culpa, но что делать? Как зло поправить? – спросил епископ.
– Как зло поправить? – повторил Володыёвский.
И задумался на мгновение, а после весело вскинул голову.
– А можно! Прошу, судари, всех со мною!
И вышел, а за ним офицеры. Четверть часа спустя Каменец до основания сотряс гром орудий. А Володыёвский, учинив вылазку с охочими людьми, напал на спящих в апрошах янычар и принялся крошить их, пока не рассеял всех и не отогнал к табору.
После чего воротился к генералу, у которого застал еще ксендза Ланцкоронского.
– Ваше Преподобие! – сказал он весело. – А вот вам и совет мой.
После вылазки вся ночь прошла в стрельбе, хотя и отрывочной, а на рассвете дали знать, что несколько турков стоят возле замка, ждут, пока к ним выйдут для переговоров. Как-никак надобно было узнать, чего они хотят, и старейшины на совете поручили Маковецкому и Мыслишевскому объясниться с басурманами.
Чуть погодя к ним присоединился Казимеж Гумецкий, и они отправились. Турков было трое: Мухтар-бей, Саломи – паша Рущукский, и третий – Козра, толмач. Встреча состоялась под открытым небом за воротами замка. Турки при виде парламентеров стали кланяться, кончиками пальцев касаясь груди, губ и лба, поляки любезно их приветствовали и спросили, с чем они пожаловали.
На это Саломи сказал:
– О возлюбленные! Великая обида нанесена владыке нашему, все почитающие справедливость не могут не сокрушаться, и сам предвечный покарает вас, коли вы не образумитесь. Вы же прислали Юрицу, он челом бил визирю нашему и просил его о перемирии, а после того, едва мы, доверившись добродетели вашей, высунули головы из прикрытий и шанцев, вы принялись палить из орудий и, выскочив за городские стены, трупами правоверных устелили дорогу до самых шатров падишаха. Действия сии не могут остаться безнаказанными, разве что вы, мои возлюбленные, немедля замки и город нам отдадите, выказав тем великое свое сожаление и огорчение.
На что Маковецкий ответил:
– Юрица, пес этакий, инструкции нарушив, велел денщику своему еще и белый флаг вывесить, за что и будет наказан. Князь епископ приватно спрашивал, возможно ли перемирие, но ведь и вы, пока письма туда-сюда шли, по нашим шанцам стрелять не прекращали (а я сам тому свидетель, мне осколки каменьев в физиономию угодили), стало быть, и от нас перерыва в пальбе не вправе были требовать. Коль вы пришли перемирие предложить – милости просим, а коли нет – передайте, любезные, владыке своему, что мы, как и прежде, намерены и стены, и город защищать до самой своей смерти или, вернее, пока вы в скалах этих смерть не найдете. Ничего более, любезные, сказать вам не имеем и желаем, чтобы Бог продлил дни ваши и до глубокой старости жить вам дозволил.
Побеседовав таким образом, парламентеры разошлись.
