И в этом замке, средь летящих ядер, огня, клубов пыли и дыма, маленький рыцарь кидался от пушки к пушке, от стены к стене, от угла до угла, сам разрушительному пламени подобный. Казалось, он двоился, троился; был повсюду, ободрял, наставлял; где падал канонир, он заменял его и, влив бодрость в сердца, вновь куда-то мчался. Его порыв передался солдатам. Они поверили, что это последний приступ, а затем придут спокойствие и слава, вера в победу переполняла грудь их, ожесточение и гордость – сердца; безумство боя овладело умами. Крики и ругань так и рвались из глоток. Иные, обуреваемые яростью, порывались выскочить за стены, чтобы там схватиться с янычарами.
А те дважды под прикрытием дыма плотной массой подступали к пролому и дважды, устелив телами землю, откатывались в панике. В полдень на подмогу им двинуты были ополченцы и ямаки, но эта плохо обученная толпа, хотя и побуждаемая сзади копьями, знай себе выла во весь голос, не желая идти на замок. Прибыл каймакам – не помогло. Нависла угроза всеобщей, почти безумной паники, так что людей в конце концов отозвали, и только орудия трудились без устали, меча свои громы и молнии.
Так протекали часы. Солнце спустилось уже с зенита и теперь взирало на битву – багровое, задымленное, как бы подернутое мглою.
Около трех часов пополудни грохот орудий достиг такой мощи, что за стенами нельзя было услышать ни слова, даже если кричали в самое ухо. Воздух в замке стал горячий, как в печи. Вода, которой поливали раскаленные пушки, шипела, превращаясь в пар, он смешивался с дымом, заслоняя свет, но орудия гремели непрестанно.
В три часа с минутами были разбиты две тяжелые турецкие кулеврины. Чуть позднее стоявшая подле них мортира разорвалась от прямого попадания ядра. Канониры гибли как мухи. С каждой минутой становилось все очевиднее, что этот неистовый дьявольский замок берет верх в битве, что он перекричит турецкие громы, что за ним последнее слово…
Турецкий огонь стал ослабевать.
– Скоро конец! – крикнул что есть мочи Володыёвский в ухо Кетлингу, чтобы тот его услышал среди грохота.
– Похоже, что так! – ответил Кетлинг. – До завтра или на дольше?
– Быть может, и на дольше. Виктория нынче за нами.
– И благодаря нам!
– Об новой мине надобно поразмыслить.
Турецкий огонь ослаб еще более.
– Продолжать орудийный обстрел! – крикнул Володыёвский.
И помчался к канонирам.
– Огня, ребята! – крикнул он. – Пока последняя турецкая пушка не заглохнет! Во славу Господню и Пресвятой Богородицы! Во славу Речи Посполитой! Огонь!
Солдаты, видя, что и этот приступ близится к концу, отозвались громким радостным криком и с еще большим рвением стали бить по турецким шанцам.
– Вот вам вечерняя ваша молитва, сукины сыны! – кричало множество голосов.
Вдруг произошло нечто странное. Все турецкие пушки словно по волшебству разом смолкли. Умолкла и ружейная трескотня в новом замке. Старый замок какое-то время еще грохотал, но в конце концов офицеры, переглядываясь, стали спрашивать друг друга:
– Что такое? Что случилось?
Кетлинг, немного обеспокоенный, тоже приостановил стрельбу.
Одни из офицеров громко сказал:
– Не иначе как мина под нами, сейчас взрыв будет!..
Володыёвский пронзил говорящего грозным взором.
– Мина не готова, а хоть бы и готова была, взорвется только левая стена замка, а мы в руинах будем сражаться, пока кровь течет в жилах, ясно тебе, сударь?
Затем наступила тишина, не нарушенная ни единым выстрелом – ни из города, ни из шанцев. После грома и грохота, сотрясавших стены и землю, было в той тишине нечто торжественное, но вместе зловещее. Все напряженно всматривались в шанцы, по из-за облака дыма ничего не было видно.
Вдруг с левой стороны послышались мерные удары кирок.
– Я же говорил, они еще только подводят мину! – вскричал Володыёвский.
И обратился к Люсьне:
– Вахмистр, возьми двадцать человек и пойди взгляни, что там в новом замке.
Люсьня быстро выполнил приказ, взял двадцать человек и минуту спустя исчез с ними в проломе.
Снова наступило молчание, прерываемое только хрипами да икотой умирающих и стуком кирок.
Ожидали долго, наконец вахмистр воротился.
– Пан комендант, – сказал он, – в новом замке ни души.
Володыёвский удивленно воззрился на Кетлинга:
– Ужель от осады отказались? Сквозь дым ничего увидеть невозможно!
Но дым, разгоняемый ветром, редел, и наконец завеса его прорвалась над городом.
И в ту же минуту с башни раздался нечеловеческий, исполненный ужаса вопль:
– Над воротами белые флаги! Мы сдаемся!
Услышав это, солдаты и офицеры повернулись к городу. Лица их выразили страшное изумление, слова замерли у всех на устах, сквозь полосы дыма смотрели они на город.
А в городе, на Русских и Ляшских воротах, в самом деле трепыхались флаги, и далее был виден еще один – на башне Батория.
И тут лицо маленького рыцаря сделалось бело, как эти колеблемые ветром флаги.
– Кетлинг, ты видишь? – шепнул он, обернувшись к другу.
Кетлинг тоже побледнел.
– Вижу, – сказал он.
