– Еще один, два приступа, – говорил маленький рыцарь, – и, как Бог свят, турки потеряют к ним охоту и попытаются голодом нас уморить. А провианта у нас довольно. К тому же september[123] не за горами, месяца через два слякоть начнется, холода, войско же у них не слишком выносливое; разок как следует быть промерзнут и, глядишь, ретируются.
– Там у них многие из Эфиопии родом, – подхватил Кетлинг, – и из других краев, что у черта на рогах, эти при первых же заморозках окоченеют. Два месяца – в худшем даже случае, если они штурмовать не перестанут, – мы выдюжим. Да и быть того не может, чтобы вспоможение не пришло. Очнется наконец Речь Посполитая; даже если пан гетман большого войска не сможет собрать, он набегами турков изведет.
– Кетлинг! Похоже, не пробил еще наш час.
– Божья на то воля, но и мне сдается, не дойдет до этого.
– Разве что погибнем, как Мушальский. Чему быть, того не миновать! Ужасно жалко мне Мушальского, хоть и рыцарской смертью он погиб!
– Не дай нам Бог худшей, да только бы не нынче; скажу тебе, Михал, жаль мне было бы… Кшиси.
– А мне Баси… Что ж, мы честно трудимся, однако же и милосердие Божие нас не минует. Чертовски весело у меня на душе! Еще бы и завтра что-нибудь этакое свершить!
– Турки соорудили на шанцах заслоны из бревен. Я тут способ один обмыслил – корабли так поджигают, ветошь у меня уже мокнет в смоле, завтра до полудня надеюсь все устройство ихнее спалить.
– А я вылазку учиню, – сказал маленький рыцарь. – Пожар вызовет у них замешательство, а к тому же им и в голову не придет, что вылазка и днем возможна. Завтра, Кетлинг, может, еще лучше будет, чем сегодня…
Так говорили они, радуясь всем сердцем, а потом удалились на отдых, очень уж устали оба. Маленький рыцарь, однако, и трех часов не проспал, как его разбудил вахмистр Люсьня.
– Новости, пан комендант! – сказал он.
– Что такое? – вскричал чуткий солдат, вмиг вскочив на ноги.
– Пан Мушальский здесь!
– Бога ради, что ты говоришь?
– Здесь он! Стою это я у пролома, вдруг слышу, кричит кто-то оттуда по-нашему: «Не стреляйте, я это!» Гляжу – пан Мушальский, в янычара переодетый, возвращается!
– Слава Богу! – молвил маленький рыцарь.
И бросился к лучнику. Уже светало. Мушальский стоял по ту сторону вала в белом колпаке и панцире – ни дать ни взять янычар. Увидев маленького рыцаря, он бросился к нему, и они радостно обнялись.
– А мы, сударь, уже тебя оплакивали! – вскричал Володыёвский.
Тут подбежали офицеры, меж ними Кетлинг. Изумленные, они наперебой стали выспрашивать лучника, как он в турецкой одежде оказался. И вот что он рассказал:
– Идя назад, повалился я, о труп янычара споткнувшись, а башкою о лежавшее там ядро ушибся и, хотя шапка на мне проволокой прошита, тотчас потерял сознание, ведь голова у меня еще слабая от удара, что Хамди давеча мне нанес. Чуть погодя прихожу в себя и что же вижу? Лежу это я на убитом янычаре, ровно на постели. Щупаю голову – болит малость, но ничего, даже шишки нету. Снял шапку, дождь шевелюру остудил, ну, думаю, добре! И тут осенило меня: а что, ежели с янычара этого экипировку снять да к туркам податься? Я же по-турецки не хуже, чем по-польски, умею, никто меня по речи не признает, ну а по морде янычара тоже не больно-то отличишь. Пойду-ка да послушаю, что они говорят. Страх, конечно, брал, недавний плен припоминался, однако пошел я. Ночь темная, а у них там кое-где только светится, так что я, скажу вам, ходил меж ними, как меж своими. Много их во рвах под прикрытием лежало; я и туда направился. Один, другой меня спрашивает: «Чего шляешься?» А я: «Да что-то спать неохота». Некоторые об осаде толкуют. В великой пребывают они растерянности. Собственными ушами слышал я, как они этого вот нашего коменданта хрептёвского честили. – Тут Мушальский поклонился Володыёвскому. – Повторю их ipsissima verba[124], ведь порицание в устах неприятеля высшая есть похвала. «Покуда, – говорят, – этот маленький пес, – так сукины сыны вашу милость величают, – покуда маленький этот пес замок обороняет, нам его ни в какую не добыть». А другой говорит: «Его ни пуля, ни железо не берут, он смерть вокруг как заразу сеет». Тут стали все разом сетовать: «Мы одни, – говорят, – тут бьемся, а другие войска бездельничают. Ямак кверху брюхом лежит, татары грабят, спаги по базарам шастают. Нам падишах говорит: «Агнцы мои милые», но, видать, не очень-то мы ему милы, коль скоро нас привели сюда на бойню. Продержимся, говорят, еще немного, да и в Хотин подадимся, а коли дозволения на то не будет, так ведь на худой-то конец кое-кто из видных людей может и головы лишиться».
– Слышите, судари! – вскричал Володыёвский. – Ежели янычары взбунтуются, султан струсит и враз снимет осаду.
– Видит Бог, чистую правду вам говорю! – продолжал далее Мушальский. – Янычары скорые на бунт, а недовольство они уже затаили. Я полагаю, на один, на два приступа они еще пойдут, а после зарычат на янычар-агу или на каймакама, а то, чего доброго, и на самого султана!
– Так оно и будет! – вскричали офицеры.
