Я отдаю ему наличку и сваливаю, решив не поддерживать разговор. Холм. Только этого не хватало. Блин! Вряд ли я смогу долго там продержаться, я, хромой белый французишка, особенно теперь, когда я избавился от пушки. В любом случае в магазине больше не оставалось патронов: я все спустил на Каиса. Теперь я вооружен обычным лезвием, и это снаряжение не станет весомым аргументом в бидонвиле.
Тут звонит мой телефон, и я беру трубку:
– Азад!
– Зарка, я прослушал твое сообщение. Что стряслось?
– Азад, друг мой, я только что из ада и снова возвращаюсь туда…
– Что? Где ты?
– Сейчас я иду на Холм, мне очень нужна помощь, надо, чтобы… Азад? Азад?
Неудача преследует меня. Села батарейка. Вот непруха!
Прихрамывая, я иду вдоль бульвара. Ярость спускается аж до кишок.
Вот уж где настоящие декорации к апокалипсису! В этот час ворота Шапель – это самое настоящее гетто! Ночные бабочки из Восточной Европы, которых нещадно обдирают сутенеры, выставляют товар напоказ – с ними соревнуются их африканские соперницы. Никто уже не считает количество ссор и кровавых потасовок, завязавшихся здесь в блядской среде. Вот в 2013 хотя бы: как минимум три работницы секс-индустрии исчезли, пропав без вести, в то время как труп албанского сутенера с выпотрошенным животом был найден на железнодорожных путях малого пояса. Также своей плохой репутацией этот район обязан сильной концентрации токсиков, отсюда и данное ему прозвище – Крэкленд.
Ничего не скажешь, ворота Шапель дали приют самым злачным животным Панамы. И вершину всего, самое жуткое место этого кошмарного уголка, я нарек Холмом. Трущобы наркоманов, прибежище джанков, куда я всегда отказывался совать нос по совету даже довольно храбрых чуваков. «Ты, мальчик мой, не протянешь и тридцати секунд на Холме: тебя обокрадут или пырнут. Даже я в те времена, когда толкал дурь, бойкотировал это место», – предупредил меня однажды Боско, бывший наркодилер, переквалифицировавшийся в охранника ночных клубов. Признаюсь, что его предупреждение охладило мой пыл.
С десяток уличных проходимцев, собравшихся у почтового отделения, кричат, обзывают друг друга и издеваются над всем, что движется. У меня не получается спастись от критики:
– А он вот, зырь, как его отделали! Зырь, какая у него рожа, вся в шишках – ну просто ягода-малина, брат!
Не обращая на них внимания, я перехожу через улицу Шапель. Шлюха с длинной светлой гривой в ярко-красной одежке стоит на тротуаре напротив и пялится на меня. Девушка делает шаг в сторону, когда замечает, что я иду навстречу: наверняка испугалась моего опухшего, израненного лица, наполовину спрятанного под капюшоном. Пересекая бульвар Ней, я присматриваюсь к группе зомби, слетевшихся на центральную аллею, разбивающую бульвар Маршалов на две части, на тот случай, если та гнида среди них. Нет! Ни следа Усмана в этой стае.
Подойдя поближе к торчкам, я заговариваю с ними:
– Эй, вы знаете, наверху ли Бамбу?
– Да, он там! – отвечает мне темнокожая девица с банданой на черепе, в то время как ее друзья не почтили меня вниманием. – Не будет сигаретки?
Усман, сукин сын, шакал, душегуб да и к тому же трус! Козел! Хренов наркоман! Мертвая крыса!
– Эй, не будет одной сигареты для меня?
Со сжатыми кулаками я возобновляю шаг, движимый гневом и решимостью. Какая-то наркоманка, вставшая у обочины дороги перед вывеской
Между двумя витками автодороги я наконец замечаю импровизированные прибежища Холма.
И я спешу навстречу андеграунду.
Выйдя на вершины Крэкленда, я осознаю, что наступаю на презервативы. Поверьте мне на слово, я никогда не видел такого количества резинок, валяющихся на земле, даже в Булонском лесу было не так.
Развалившись в убогом кресле, поставленном внутри бидонвиля, худощавый темнокожий старик любуется воротами Шапель. В своих широких шмотках, с перуанской шапкой на башке и помятой кожей мужчина смахивает на шамана. Пальцами он держит косяк, источающий запах гашиша, в другой руке держит стопку виски
За забором, огибающим Холм, я различаю с десяток фигур, самодельные палатки и обломки железяк, разбросанные повсеместно. Холм – это настоящая выгребная яма, свалка под открытым небом. Старый мудрец, проваливающийся в своем кресле, смотрит на меня сверху вниз и натягивает беззубую улыбку:
– Эй, друг, сегодня периферия уже не такая, как была раньше, не так ли?
Он хохочет, затягивается самокруткой и вновь несет тарабарщину:
– А завтра периферия не будет такой, как сейчас.
Шаман снова ржет и вливает в себя пару глотков виски. У меня нет настроения слушать его глупости, я прохожу через калитку и ступаю на Землю головорезов. Вокруг меня оживление в самом разгаре: слышатся крики, жалобы, плач и хохот. Какая-то тень в позе лотоса сидит под деревом, закутавшись в одеяло, и распевает на незнакомом мне языке.
Слева от меня два парня толкаются и поносят друг друга:
