Антон постоял у решетки, махнул рукой и снова лег, пытаясь не обращать внимание на явственно проснувшееся чувство голода. Он застонал, ворочаясь на соломенном матрасе. Ощущение того, что нельзя что либо изменить, просто сводило с ума.
Как глупо! Боже, сделай так, чтобы Барин с остальными не пришли на выручку! Спаси хотя бы их!
Антон попытался вспомнить хоть какие-то молитвы, но тщетно. Молиться его не учили, и он не мог вспомнить абсолютно ничего. Так и лежал, пиная кулаками грязную вонючую подстилку, а глаза застилали злые бессильные слезы.
Понемногу Антон начал успокаиваться. Нашло обычное оцепенение, заменявшее ему дремоту в последнее время.
Внезапно глухой удар гонга огласил окрестности Клоаки. Антон мгновенно очнулся, дернувшись всем телом, почувствовав жгучий укол адреналина.
– Что это?
Матрас на верхней койке активно зашевелился.
– Обычное дело. Вечерняя криптия. Это бывает раз-два в неделю. Сейчас сам увидишь. Я же говорил, здесь все как в Спарте. В древности особо прыткие и ловкие спартанцы организовывали рейды по местным селам, избивая илотов – крепостных, которые все время восставали. Здесь, в Клоаке, постоянно находится кто-нибудь, не согласный с положением дел. Поэтому приходится его избивать до полусмерти. Раньше все камеры были заняты, и наказание носило еще и устрашающий характер. Но сейчас, возможно, в Клоаке только мы с тобой. Криптия не ради нас. Просто зрелище слишком отвратительно для аристократов Акрополя, поэтому наказания проводятся только здесь, в нижнем зале. Впрочем, там на потолке установлены камеры, изображение транслируется и на изоляторы Акрополя, оборудованные мониторами… К тому же, в камерах есть еще и динамики. У нас любят показательные казни, а как же! Да-с, бедняге не позавидуешь! Сейчас все начнется! – В нетерпении медик спрыгнул с нар, подскочил к решетке и уставился на арену, энергично скребя правую щеку, утонувшую в густой пучине щетины.
Вспыхнул верхний свет, ярко высветив зал. Двое рослых спартанцев, одетых в серые униформы, , выволокли за ноги в световое пятно посередине зала раздетого до пояса человека. Антону он был незнаком.
– Этот здесь месяц, – гнусаво прокомментировал сзади ученый. – Возомнил себя Спартаком. Решил других взбаламутить. Тут такие безобразия пресекаются строго. Остальных его соратников в лаборатории увели, только он и остался… Надо же, смутьян еще живой! Впрочем, вряд ли он может адекватно оценивать происходящее… Он уже был в лаборатории, где его наверняка основательно обработали. Однако, наказуемый должен испытывать боль, это правда, иначе, какое же это наказание! Да-с…
Человека привязали за руки к подобию колоды, вынесли розги в высоком ведре.
Соломенцев откровенно смаковал процесс.
– Хорошие розги, вымоченные в рассоле. То, что надо!
Антон обернулся на него. У фанатика горели глаза. Предвкушение его заводило всё больше.
Вышел какой-то сморщенный низенький человечек в скромном плаще и со свитком в руках. Остановился возле наказуемого, стоявшего на коленях.
– За разжигание бунтарских настроений в тюрьме нижнего города, несоблюдение внутреннего распорядка и неподчинение официальной власти, – акустика в зале была отличной, к тому же, в камере Антона внезапно ожил скрытый динамик, транслировавший речь. Антон вздрогнул, оглядывая стены, но динамика не заметил. – заключенный номер 34740 приговаривается к ста ударам розгами и месяцу одиночного изолятора. Приговор одобрен эфором Автоликоном…
Антон содрогнулся. Тридцать четыре тысячи человек, прошедших через тюрьму! Возможно ли это?
– Жестоко, жестоко. – заохал Соломенцев. – Но справедливо. Изобьют до полусмерти, затем в карцер. Будет сидеть там голый целый месяц. А температурка в карцере ненамного выше нуля, да-с. Если и выйдет из одиночки, охота бунтовать у него пропадет навсегда…
Палачи, хакая, неспешно, широко замахивались розгами, попеременно поря несчастного. Прутья, свистя в воздухе, оставляли на его теле длинные мокрые полосы. Человек, зачитывавший обвинение, ушел из светового пятна в темноту и отсчитывал оттуда количество ударов.
Периодически они останавливались, макали розги в воду и продолжали. Когда появилась кровь, наказуемый застонал. Соль начинала жечь раны и страдания его усиливались.
– Прекрати, звери! – внезапно закричал кто-то визжащим фальцетом далеко слева. Антон узнал голос Борисова.
– Девятнадцать! Двадцать! Двадцать один!
В дальней левой камере колотили по решетке, издававшей звон. Эффекта это не имело ровным счетом никакого. Казнь продолжалась.
Спина несчастного превратилась в сплошную кровавую раной, но он все еще держался. После пятьдесят четвертого удара он завалился на бок у колоды. Палач слева прервался, поставил его на ноги и порка продолжилась. Вскоре он упал снова, но несчастного уже не поднимали, пороли лежачего, покрывая кровавыми полосами подставленные ударам бок и ноги.
Антон лежал на койке лицом вниз, зажав руками уши, но усиленный динамиком, лишенный эмоций голос продолжал монотонно считать удары. На заднем плане были слышны хаканья, свистящие удары розгами и стоны несчастного.
