Молодая женщина вздохнула, ей было трудно переварить новость.
– Жоан, значит, это наверняка пробы, которые были у нее при себе. Какие-то пробирки она тайно проносила в лабораторию для амплификации содержимого в машине, а потом анализировала результаты вместе с лабораторным материалом.
Амандина обвела взглядом лабораторные столики:
– Никто здесь не мог знать, что она работала с левыми пробами. И не оставалось никаких бумаг, никаких следов, разве только использование этой машины. Вот почему она боялась. Это было единственное слабое место.
– Если она могла вносить пробирки, то могла и выносить их, проанализировав. Все шито-крыто.
Жоан снял перчатки и выбросил их в мусорное ведро.
– Черт, что все это значит? Откуда брались эти пробы? И ты думаешь, что неизвестный H1N1 прошел через ее руки задолго до того, как его обнаружили в организме лебедей и зараженных лиц?
Он сам не мог поверить в то, что сказал, и все же одна из их коллег обманула их доверие и использовала аппаратуру в личных целях. В обход всех процедур. На это наверняка была серьезная причина.
– Сначала поищем, на вопросы будем отвечать потом, – отрезала Амандина. – Но я очень боюсь того, что начинает вырисовываться. Северина во что-то впуталась, теперь это ясно.
Она ткнула пальцем в экран:
– Скажи, ты можешь изменить даты запросов? Посмотреть, с какого момента количество проб в термоциклере расходится с количеством зарегистрированных анализов? Чтобы понять, с каких пор Северина начала тайком проносить пробы?
Жоан повиновался и изменил начальную и конечную даты, отодвинув их в прошлое. Он начал с января 2013-го. В этом месяце все еще было в рамках: Северина использовала термоциклер столько раз, сколько сделала зарегистрированных анализов. Расхождения появились в марте. Шесть лишних анализов в термоциклере.
– Стало быть, это началось около десяти месяцев назад, – мрачно сказал Жоан. – Сперва понемножку, потом, со временем, количество призрачных анализов росло. Десять, шестнадцать, наконец до четырех десятков в месяц.
– Вошла во вкус…
– Но она никогда не делала их больше двух-трех дней, чтобы не попасться. Черт, во что же она ввязалась?
Амандина направилась к выходу из лаборатории.
– Я скажу Жакобу. Но у меня такое чувство, что я знаю, у кого она просила прощения.
Перед уходом она вымыла руки.
– Не у нас с тобой, или у кого в отдельности. А у всех…
Невидимый в сумраке, Шарко ждал под мостом Морлан, жуя резинку, чтобы заглушить окружавшие его запахи мочи и смерти.
Каменная ниша напротив, где жил Жаспер, была пуста. Валялись только картонки, пустые бутылки, кучка тряпья. Бомж, наверно, ушел выпрашивать пищу и мелочь на улицах города.
Человек, которого ждал полицейский, Фабрис Шомбо, появился через десять минут. Молодой, лет тридцати, с короткими черными волосами, плохо выбритый. На нем был серый рабочий комбинезон, зелено-синий жилет, в руках две каски. Большой фонарь висел на шее, к поясу крепились многочисленные инструменты. Он оглядел Шарко с головы до ног. Уходя из дома утром, полицейский знал, что его ждет, и захватил с собой старые джинсы, свитер и пару страшенных грубых башмаков. Его костюм лежал сложенный в машине.
– Обувка у вас неподходящая…
На нем самом были высокие, до щиколоток, тяжелые ботинки.
– Я это к тому, что там, куда мы идем, надо смотреть под ноги.
Шамбо снял с пояса инструмент и легко поднял крышку люка. Потом протянул Шарко пару перчаток и каску. Она отличалась от той, что нашли в пруду.
– Каска – это обязательно. Слушайте, есть ведь другие входы, ближе к тому месту, куда мы идем.
– Да, но я хочу пройти через этот.
– Хозяин – барин…
Шарко надел перчатки и каску и быстро слез по лестнице. Рабочий спустился на несколько ступенек, вернул на место крышку и присоединился к полицейскому. Он зажег свой большой фонарь, дал Шарко другой, поменьше. Длинный туннель окрасился в цвет охры, вода стала черной и блестящей. Она текла медленно, движимая только силой тяжести. Откуда она течет и куда? – мелькнуло в голове у Шарко.
– Они вам хорошо заговорили зубы в техническом отделе, верно? Современная, совершенная сеть. Да, это они умеют, только не им сюда спускаться… Некоторые говорят, что канализация – это совесть города, мол, все стекается сюда. А что тут есть, скажите на милость, кроме дерьма?
– Почему же вы здесь работаете?
– Кому охота целый день месить дерьмо? Но работать-то надо, выбора нет, верно? Работающие здесь живут на семнадцать лет меньше среднего и подцепляют уйму всякой пакости. Они нам за это досрочную пенсию. Одно преимущество и есть, но когда доработаешь, ты уже почти покойник.
Шомбо развернул карту и взглянул на нее:
– Ладно, короче, добро пожаловать в Париж под Парижем. Туристов только тут поменьше, чем наверху, поспокойнее, сами увидите. Идите за мной.
– Нужна, наверно, хорошая физическая форма, чтобы спускаться сюда?
– Еще бы. И ходить надо много, и лазить, и тяжести таскать. Мэрия не нанимает никого старше сорока. Еще не допускаются страдающие клаустрофобией, но это уж само собой.
