Он разражается хохотом, диким и таким безудержным, что даже забывает о боли в ноге, он судорожно ищет в кармане ключ, прикладывает овальный диск к вмятине в стене и нажимает…
Ничего.
Он предпринимает новую попытку.
Снова ничего.
Еще разок. Ничего.
Ничего! Ничего! Ничего!
Не получается. Ключ ничего не отпирает.
Иезекия убирает ключ, нажимает пальцем на вмятину, жмет на нее, жмет и жмет, а потом его ноготь цепляется за зазубрину. Он нагибается и внимательно всматривается какое-то время, перед глазами у него все плывет, и только через несколько мгновений к нему вновь возвращается четкое зрение – и тогда он видит рельефное изображение. Бородатое лицо.
Он бесконечно долго смотрит на черно-золотой ключ в своей руке и оторопело видит лишь гладкую поверхность диска. Лицо исчезло.
Лица на диске больше нет.
Кто-то хмыкает. Вздыхает.
Иезекия оборачивается. Перед ним возвышается пифос. Высокий, величественный, красивый… Измученному болью Иезекии чудится, что пифос дразнит его из полумрака. И он с воплем швыряет ключ на пол, осознав, что даже после своей смерти Элайджа и Хелен не дают ему исполнить задуманное.
Записку от служанки из антикварного магазина принесли днем, когда Эдвард, Корнелиус и Дора пили чай в гостиной. Дора глухо поприветствовала Эдварда, а он, хотя девушка все еще не смотрела ему в глаза, так обрадовался, что Дора смилостивилась и одарила его своим вниманием, что не захотел разрушить хрупкий мир между ними и не стал раскрывать ей всю полноту прегрешений Иезекии. Пугало, что Дора слушает его рассказ молча, – даже когда Эдвард поведал ей во всех жутких подробностях о смерти братьев Кумбов, ни один мускул на ее лице не дрогнул. Вот почему, когда доставили записку, у него отлегло от сердца. «
– Вы куда? – удивилась она, видя, как они засовывают руки в рукава.
– Мы с вами, – ответил Эдвард, заматывая шарф вокруг шеи. – Неужели вы правда думаете, что после всего мы позволим вам ехать одной?
Дора помолчала, сомневаясь.
– Вы оба? Лучше не надо.
– Нет, мы едем, – твердо заявил Корнелиус, поднимая воротник. – И не надо возражать.
Эдвард наблюдал за тем, как на лице Доры сменяются чувства, увидел, как она силится найти аргумент против. Но через мгновение девушка просто кивнула, Корнелиус кликнул карету, и уже через час они оказались перед «Эмпориумом Блейка».
Дебелая служанка впускает их в дом. Эдвард замечает ее разбитую губу и синяк под глазом. Судя по зеленоватому ободку вокруг кровоподтека, ему уже несколько дней. Дело рук Иезекии, без сомнения.
– Насколько мне известно, он отправился устраивать торги, – сообщает служанка, принимая мужские пальто и Дорину накидку с пелериной. – Он сказал, чтобы я его ждала не раньше сегодняшнего вечера.
– Торги? – переспрашивает Эдвард.
– Он утром собрал все мелкие изделия и отослал их.
– А вы не знаете, куда? – спрашивает Эдвард, окрыленный надеждой. Если служанке известно, куда повезли изделия, тогда они могут что-то предпринять, но его надежда вмиг рассыпается, когда Лотти качает головой.
– Он мне о таких вещах никогда не говорит. Но Кумб знает. Вам надо его спросить.
– Кумб мертв.
Лотти в страхе прикрывает ладонью рот.
А Корнелиус с интересом смотрит на нее.
– Вы хорошо знали Кумба, не так ли?
Экономка страдальчески ломает руки.
– Вообще-то, не слишком хорошо, но достаточно, чтобы сожалеть о его смерти. И как он умер?
Дора сжимает губы.
– Не без участия Иезекии, разумеется.
Лотти бледнеет, ее мясистый подбородок дрожит.
– Мисси… простите меня. За все простите. Надо было мне вам раньше рассказать.
– О чем? – резко восклицает Дора, и глаза Лотти наполняются слезами.
– Он что-то искал. В ту ночь, в вашей комнате. Записку. Он нашел ее в клетке.
Дора меняется в лице.
– Лотти! – вскрикивает она. – Выражайтесь яснее!
У служанки такой вид, думает Эдвард, что она и впрямь сейчас расплачется.
– Я спросила у него, почему он до сих пор не продал вазу. А он сказал, что в ней что-то спрятано.
Корнелиус складывает руки на груди.
– Вот видите! Я же говорил!
Но Дора не обращает внимания на его слова.
– Что именно? – настаивает она, и Эдвард видит, что Дора с таким усилием сдерживает себя, что еще чуть-чуть – и это ее сломит.
Служанка делает судорожный вдох.
– Он говорил, что внутри вазы спрятана записка. Записка, оставленная вашими родителями, о сокровище, которое они спрятали в доме. В записке вроде бы говорится, как его можно найти.
– Господи! – Эдвард шумно выдыхает.
Дора стоит не шелохнувшись, побледнев как полотно. И тихим голосом, таким тихим, что им приходится напрячь слух, будто бы они подслушивают за дверью, произносит:
– И он нашел ее? В клетке Гермеса?
Лотти кивает.
– Но как?
Она недоуменно морщит лоб. Но тут вмешивается Корнелиус.
– А где сейчас записка?
Лотти переводит взгляд на него.
– Я не знаю. Правда! Клянусь, я не знаю.
