Лотти сбрасывает руку Доры с талии. Теперь она избегает ее взгляда.
– Я не больна. Мне не нужен лекарь.
– Прошу вас, дайте я хоть кого-нибудь приведу, – настаивает Дора. – Или позвольте мне с вами остаться. Я тут все закончу за вас…
Служанка презрительно хмыкает и говорит грубовато:
– Да вы хоть стряпать-то умеете?
– А вы? – так же грубовато парирует Дора, словно оправдываясь, но тут же сожалеет о вырвавшихся словах; она дотрагивается кончиком языка до нёба. – Я хотя бы помогу, – добавляет она примирительно. – А то ваш глаз…
Но Лотти отворачивается, ковыляет к печке, где стоит кипящий котелок.
– Я в порядке, мисси. Мне не нужна помощь.
Похоже, спорить с ней бесполезно. Бросив напоследок обеспокоенный взгляд на Лотти, Дора зовет Гермеса и собирается уйти. Но, когда она уже стоит в дверях, Лотти окликает ее.
– Да?
– На обед будет суп из цесарки. И тушеная картошка. И творожный сыр на десерт.
Она проговаривает эти слова поспешно, но без уничижения, и Дора догадывается: так служанка пытается выразить ей свою благодарность.
– О, но меня не будет за обедом.
Лотти замирает на миг.
– Опять уходите?
Дора сразу понимает смысл непроизнесенных слов.
– Но я могу остаться, если хотите.
И она останется, если Лотти попросит. Но та отрицательно мотает головой.
– Вам тут нечего делать. Держитесь-ка лучше в стороне. – И она начинает помешивать деревянной ложкой суп в котелке. А потом добавляет: – И куда вы идете на этот раз?
– Сегодня вечером я обедаю с лордом и леди Гамильтон. И не знаю, когда вернусь. Но все равно спасибо вам.
– Лорд и леди? Ишь ты, в каких высоких кругах вы теперь вращаетесь! Ладно, не важно! – добавляет она поспешно. – Зря время там не потратите, я уверена.
Дора смущенно смотрит на нее. Лицо Лотти опухло от слез, и даже на таком расстоянии ее подбитый глаз выглядит устрашающе. Многие годы Дора испытывала к этой женщине одну лишь неприязнь. Из-за того, что Иезекия всегда оказывал ей предпочтение перед родной племянницей и что позволял ей говорить с Дорой свысока, а та всегда небрежно прибиралась в магазине и вообще не заглядывала к ней на чердак. Но теперь что-то изменилось в ее отношении к Лотти…
– С вами все будет хорошо? – тихо спрашивает Дора.
Рука с деревянной ложкой на миг замирает.
– Вы лучше идите, мисси, – наконец произносит она. – У нас с вами нет времени на обмен любезностями, верно?
Перед застольем сэр Уильям пригласил гостей осмотреть свою обширную коллекцию древностей, выставленную в специально предназначенной для этого комнате. Дора – которая, к великому облегчению Эдварда, все же соблаговолила приехать – не перебросилась с ним ни словом, позволив леди Гамильтон целиком завладеть своим вниманием, лишь бы не оказаться рядом с Эдвардом. И тот, разочарованный, довольствуется возможностью наблюдать за ней издали, замечая, как она проводит пальцем по изгибам мраморной статуи Афины, и не осознавая, насколько очарован – не красотой Афины, но красотой Доры. Он даже забывает ответить на заданный сэром Уильямом вопрос! Корнелиус довольно бесцеремонно встает между ними и сухо замечает, что сэру Уильяму повезло завладеть этой статуей до французов, после чего небольшая компания живо обсуждает сию тему в беседе за камбалой, тушенной в белом вине.
– Он носится с этой глупейшей идеей, – говорит дипломат, – будто воровство – это вовсе не воровство, а лишь приобретение военных трофеев. Более того, он полагает, будто Франция – наилучшее в мире место для вещей, которые он ворует. Но Наполеон даже не догадывается ни об их истинной стоимости, ни о том, что они значат для народов, у которых он их украл. У него нет ни осознания ценности, ни понимания искусства. Это для него всего лишь игрушки. Безделушки.
И он ударяет кулаком по столу. Столовое серебро звякает о фарфор. Леди Гамильтон – прекрасное видение в темно-синем одеянии – неодобрительно поджимает губы.
– Для него это игра, а мы – его пешки, – продолжает Гамильтон, – увлеченный темой разговора. – Какие картины он забрал! Говорят, уже потребовал полотна Рафаэля, Корреджо, Тициана, да Винчи… это же непростительно!
– То есть это правда, – произносит Эдвард, – что сегодня французские официальные лица могут войти в любое здание Европы – общественное, частное или религиозное – и конфисковать любые художественные произведения?
Лицо сэра Уильяма искажается гримасой.
– К сожалению, да. У меня есть заслуживающие доверия сведения о том, что они захватили триста артефактов из частной коллекции одного кардинала.
– Да как он смеет? – восклицает Дора, занеся вилку над рыбой, ее брови сходятся к переносице, и у Эдварда все сжимается внутри. О, если бы она только заговорила с ним!
– Еще как смеет, моя дорогая! – отвечает хозяин дома. – Потому что он ни перед кем больше не отвечает, кроме как перед Господом, в которого он, я даже не сомневаюсь, не верит.
Корнелиус лениво поигрывает пальцами.
– Нет ли опасности, сэр Уильям, что Бонапарт может высадиться в Англии?
Гамильтон вздыхает, поднимает свой бокал.
