Эта богатая женщина, овдовевшая, когда ей не было еще и тридцати, состояла в родстве с семьями крупных миланских промышленников и сумела поставить себя так, что ее считали незаменимой даже после смерти Тарры. Конечно же, у нее были враги, считавшие ее интриганкой, но и они при встрече всячески выражали ей свое почтение. Хотя оснований для этого, по-видимому, не было, ее все же побаивались.
Новые художественные руководители и директора как-то сразу догадывались, что с этой женщиной выгоднее поддерживать добрые отношения. С донной Кларой советовались при составлении афиш и распределении партий, а случись какая-нибудь стычка с властями или между артистами, всегда обращались к ней за помощью - в таких делах, надо признать, она была просто незаменима. Кроме того, для соблюдения приличий донну Клару неизменно избирали в административный совет - членство это было практически пожизненным, поскольку никому и в голову не пришло бы его оспаривать. Лишь коммендаторе Манкузо - директор, которого назначили фашисты, человек добрейший, но совершенно не умевший лавировать в житейских делах, - попытался было убрать ее с пути, но через три месяца по непонятной причине его самого убрали из театра.
Донна Клара была некрасива - маленькая, щупленькая, серенькая, всегда небрежно одетая. В молодости она, упав с лошади, сломала ногу и с тех пор слегка прихрамывала (из-за чего в стане своих врагов получила кличку "хромая чертовка"). Но стоило поговорить с ней несколько минут, и сразу же можно было заметить, какой ум светится в глазах этой женщины. Как ни странно, многие в нее влюблялись. Теперь благодаря почтенному возрасту донне Кларе уже перевалило за шестьдесят - авторитет ее еще более утвердился. В сущности, директор театра и художественный руководитель выполняли при ней почти что подчиненную роль. Но она умела управлять ими с таким тактом, что те ничего не замечали и даже тешили себя иллюзией, будто они в театре чуть ли не диктаторы.
Гостей все прибывало. Это были известные и уважаемые люди, голубая кровь; мелькали туалеты, только что доставленные из Парижа, ослепительные драгоценности, губы, плечи, бюсты, от которых не могли бы отвернуться даже святоши. Но вместе с ними в фойе входило и нечто такое, что до сих пор проскальзывало в толпе лишь мимолетно, входило, не задевая ее, словно отдаленное и смутное эхо: это был страх. То там, то здесь шепотом передавали друг другу на ушко какие-то новости, раздавались скептические смешки, недоверчивые восклицания тех, кто хотел обратить все в шутку. Наконец, сопровождаемый переводчиками, в зале появился Гроссгемют. Последовали поздравления на французском (многим дававшиеся не без труда), затем композитора деловито препроводили в буфет. Рядом с ним шла донна Клара.
Как и всегда в подобных случаях, знание иностранных языков подверглось суровому испытанию.
- Un chef-d'oeuvre, veritablement, un vrai chef-d'oeuvre![ ] беспрестанно повторял директор театра Гирш, несмотря на фамилию, самый настоящий неаполитанец; казалось, больше он из себя ничего не может выдавить.
Да и сам Гроссгемют, хотя уже не один десяток лет прожил в Дофине[ ], держался довольно скованно, а его гортанный выговор еще больше затруднял понимание. Дирижер оркестра маэстро Ниберль, тоже немец, французский знал и вовсе плохо. Понадобилось какое-то время, чтобы направить разговор по нужному руслу. Единственным утешением и сюрпризом для галантных гостей было то, что танцовщица из Бремена Марта Витт сносно и даже с каким-то забавным болонским акцентом говорила по-итальянски.
Пока лакеи скользили в толпе с подносами, уставленными шампанским и блюдами с пирожными, гости разбились на отдельные группки.
Гроссгемют тихо говорил с секретаршей о каких-то, судя по всему, очень важных делах.
- Je parie d'avoir apercu Lenotre, - сказал он. - Etes-vous bien sure qu'il n'y soit pas?[ ] Ленотр был музыкальным критиком "Монд", который после парижской премьеры разнес его в пух и прах. Окажись Ленотр в этот вечер здесь, Гроссгемюту представился бы прекрасный случай взять реванш. Но мсье Ленотра не было.
- A quelle heure pourra-t-on lire "Коррьере делла сера"? - с бесцеремонностью, свойственной великим людям, спросил композитор донну Клару. - C'est le journal qui a le plus d'autorite en Italie, n'est-ce pas, Madame?
- Au moms on le dit, - улыбаясь ответила донна Клара. - Mais jusqu'a demain matin:
- On le fait pendant la nuit, n'est-ce pas, Madame?
- Oui, il parait le matin. Mais je crois vous donner la certitude que ce sera une espece de panegyrique. On m'a dit que le critique, le maftre Frati, avait Fair rudement bouleverse[ ].
- Oh, bien, ca serait trop, je pense, - сказал он, пытаясь в это время придумать какой-нибудь комплимент. - Madame, cette soiree a la grandeur, et bonheur aussi, de certain" reves... Et, a propos, je me rappelle un autre journal... "Meccapo", sije ne me trompe pas...[ ] - "Meccapo"? переспросила, не понимая, донна Клара.
- Peut-etre[ ], "Мессаджеро"? - подсказал Гирш.
