- Oui, oui, "Мессаджеро", je voulais dire...[ ] - Mais c'est a Rome[ ], "Мессаджеро"!
- II a envoye tout de meme son critique, - сообщил кто-то из гостей и затем добавил фразу, которая надолго запомнилась всем и изящество которой не оценил один лишь Гроссгемют: - Main tenant il est derriere a telephoner son reportage![ ] - Ah, merci bien. J'aurais envie de le voir, demain, се "Мессаджеро", - сказал Гроссгемют и, наклонившись к секретарше, тут же ей пояснил: - Apres tout c'est un journal de Rome, vous comprenez?[ ] В это время к ним подошел художественный руководитель и от имени администрации преподнес Гроссгемюту в обтянутом синим муаром футляре золотую медаль с выгравированной на ней датой и названием оперы. Последовали традиционные знаки преувеличенного удивления, слова благодарности; на какое-то мгновение великан композитор показался даже растроганным. Потом футляр был передан секретарше, которая, открыв коробочку, восхищенно улыбнулась и шепнула маэстро:
- Epatant! Mais ca, je m'y connais, c'est du vermeil!?[ ] Но мысли всех остальных гостей были заняты другим. Они с тревогой думали об избиении но только не младенцев. То, что ожидалась акция "морцистов", уже не было тайной, известной лишь немногим. Слухи, переходя из уст в уста, дошли и до тех, кто обычно витал в облаках, как, например, маэстро Клаудио Коттес. Но, по правде говоря, никому не хотелось в них верить.
- В этом месяце силы охраны порядка опять получили подкрепление. В городе сейчас больше двадцати тысяч полицейских. И еще карабинеры... И армия... - говорили одни.
- Подумаешь, армия! - возражали другие. - Кто знает, как поведут себя войска в решительный момент? Если им дадут приказ открыть огонь, выполнят ли они его, станут ли стрелять?
- Я как раз говорил позавчера с генералом Де Маттеисом. Он ручается за высокий моральный дух армии. Вот только оружие не совсем подходит...
- Не подходит? Для чего?..
- Для операций по охране общественного порядка... Тут надо бы больше гранат со слезоточивым газом... И еще он говорит, что в подобных случаях нет ничего лучше конницы... Вреда она практически не наносит, а эффект потрясающий... Но где ее теперь возьмешь, эту конницу?..
- Послушай, дорогуша, а не лучше ли разойтись по домам?
- По домам? Почему по домам? Думаешь, дома мы будем в большей безопасности?
- Ради бога, синьора, не надо преувеличивать. Ведь пока еще ничего не случилось... А если и случится, то не раньше чем завтра-послезавтра...
Когда это перевороты устраивались ночью?.. Все двери заперты... на улицах никого... Да для сил общественного порядка это было бы одно удовольствие!..
- Переворот? Боже милосердный, ты слышал, Беппе?.. Синьор утверждает, что будет переворот... Беппе, скажи, что нам делать?.. Ну, Беппе, очнись же наконец!.. Стоит как мумия!
- Вы заметили, в третьем акте в ложе "морцистов" уже никого не было?
- Ложа квестуры и префектуры тоже опустела, дорогой мой... Да и ложа военных... даже дамы ушли... Словно поднялись по тревоге...
- В префектуре тоже небось не спят... Там все известно... у правительства свои люди и среди "морцистов", даже в их периферийных организациях.
И так далее. Каждый в душе был бы счастлив оказаться сейчас дома.
Но и уйти никто не осмеливался. Все боялись остаться в одиночестве, боялись тишины, неизвестности, боялись лечь в постель и курить без сна, сигарету за сигаретой, ожидая первых криков в ночи. А здесь, среди знакомых людей, в кругу, далеком от политики, когда рядом столько важных персон, люди чувствовали себя почти что в безопасности, на заповедной территории, словно "Ла Скала" - не театр, а дипломатическая миссия. Да и можно ли было вообразить, что этот их устоявшийся, счастливый, аристократический, цивилизованный и такой еще прочный мир, населенный остроумными мужчинами и очаровательными, обожающими красивые вещи женщинами, вдруг, в мгновение ока будет сметен?
Чуть поодаль Теодоро Клисси, еще лет тридцать назад прозванный "итальянским Анатолем Франсом", моложавый, розовощекий, избалованный красавчик с седыми усами - непременным, хотя и давно вышедшим из моды атрибутом интеллектуала, - напустив на себя этакий светский цинизм, казавшийся ему признаком хорошего тона, со смаком описывал то, чего все так боялись.
- Первая фаза, - говорил он назидательно, отгибая пальцами правой руки большой палец на левой, как делают, обучая маленьких детей счету, - первая фаза: захват так называемых жизненно важных центров города... И дай бог, чтобы они еще не преуспели в этом. - Тут он, смеясь, взглянул на свои ручные часы. - Вторая фаза, дамы и господа, - устранение враждебно настроенных элементов.
- О боже! - вырвалось у Мариу, жены финансиста Габриэлли. - Мои малыши дома одни!
- Малыши тут ни при чем, уважаемая, и бояться за них не надо.
Идет охота на крупную дичь: никаких детей, только взрослые и вполне развитые особи! - Клисси первый засмеялся своей шутке.
- А разве у тебя нет nurse[ ]? - как всегда некстати, воскликнула прекрасная Кэтти Интроцци.
Раздался звонкий и довольно дерзкий голос:
