Аресты производились группами и в ночное время. Контакт между свежими осуждёнными и их семьями прерывался в тот же момент, когда их высылали из родного города неизвестно куда.
В товарных поездах не было туалетов, ванных комнат и душевых кабин, ни кроватей, ни стульев. В собственном дерьме и моче по щиколтки, а иногда и до колен, морально побежденные «враги народа» подписывали свои собственные смертные приговоры, чтобы прекратить свои страдания. В душе обвиняемых и всеми покинутых заключённых царил страх».
Я была в ужасе. О ком это он пишет? Сначала я подумала это было о нацистах, но потом выражение «враги народа» изменили мое первое впечатление. Мой дед был врагом народа до 1956 года. Приглядевшись, я увидела назавание гордов, которые вне всяких сомнений находились в нашей стране. Мой отец писал антисоветчину! Он видимо случайно оставил доказательство прямо на столе, забыл спрятать крамолу перед тем, как поехать в Дом литераторов. Мамы не было дома. Я сразу представила, как в любой момент, они могут прийти!
Вдруг раздался звонок. Я перестала дышать. Что если они отопрут дверь поддельным ключом? Я вспомнила, как один из моих одноклссников, с которым я сидела за одной партой, Вася Марёнов рассказывал мне во время перемены, что «они» бесцеремонно пришли и сделали обыск. «Они» открыли дверь ключом, отпихнули его мать, подбросили анисоветские материалы в их квартиру и тут же их нашли. Это дало им власть над его отцом. Они могли шантажировать его отца и диктовать ему, что делать. Он стал их собственностью, как выразился Марёнов. Его отец работал физиком в Дубне, его специльностью была плазма. Я сказала Марёнову, чтобы он заткнулся и никому не смел ничего подобного рассказывать. Он ответил:
— Я знаю, но ты это другое дело.
Я спросила — почему он думает, что я это другое дело?
— У тебя отец поэт. Поэты все тоже под колпаком.
В момент звонка я была уверена, что на лестичной клетеке находились сотрудники КГБ. Я слышала шарканье ботинок на лестнице, и моё сердце колотилось всё быстрее и быстрее. Я сгребла рукописи и прокралась тихо на кухню, чтобы спрятать крамолу в ящике с ложками и вилками, предварительно завернув её в жёсткую коричневую бумагу для упаковки, которую моя мама собирала «на всякий скучай». Я должна была спасти отца он тюрьмы. Тридцать лет назад они убили его отца, моего деда, теперь настала очередь отца. Я приготовилась к обыску.
Звонок раздался снова. Он был гораздо длиннее, чем первый. Потом я услышала голос, эта была соседка с третьего этажа тётя Соня.
— Сонька — Золотая ручка, — называла её мама.
Она любила выпить и часто после смерти мужа искала компании моего отца. Она привыкла выпивать с мужем вечерами, но теперь осталась одна. Теперь она была вдовой Алексея Осиповича, бывшего архитектора и пенсионера, с которым мой отец иногда вступал в дебаты на темы полного произвола и неспособности государтсва сохранить памятники старины, в силу чего появился знаменитый Калининский проспект. Алексей Осипович, в конце концов, умер от инсульта, а Калинский проспект продолжал существовать, как ни в чём не бывало. Тётя Соня горевала, как могла, всё больше и больше погружаясь в бутылку. Сегодня она явно была, что называется, выпимши, и видимо хотела с кем-нибудь разделить своё одиночество. Её разговоры всегда заканчивались слезами, так как вернуть Алексея Осиповича из могилы было невозможно. Я услышала, как она позвала меня не очень громко по имени. Я не ответила. Она потопталась на лестничной площадке и зашаркала прочь. Я слышала её удаляющиеся шаги. Я тихо закрыла дверь на кухню, развернула бумагу и продолжила читать дальше. Теперь у меня была возможность быстро спрятать рукопись, если что. Строки, написанные рукой отца, бежали у меня перед глазами к размытым далёким горизонтам и неведомым местам назанчения, переполненными заключёнными. Я продолжала читать.
«Все, что было нужно, это жестокие надзиратели и полная безнаказанность их действий. Надзиратели жаждали быстрого продвижения по службе любой ценой. Ежедневно они получали возможность себя показать. Жестокость поощрялась».
Мороз бежал у меня по коже. Разговоры о моём арестованном и растреляном деде обрели конкретность. Баба Шура, мать отца, моя бабушка, сопровождала деда, когда его вызвали в местное отделение НКВД после выставки художника Гуркина в Новосибирске. Дед был уверен, что всё будет в порядке, так как не чувствовал за собой никакой вины. Она прождала его на лавочке весь день. Наконец, она вошла в здание и обратилась в окошечко, где сидел человек в форме. Она не успела открыть рот, как офицер посмотрел на неё вопросительно:
— В чём дело?
Она назвала дедову фамилию и имя. Он посмотрел в реестер:
— Никто под таким именем не зарегистрирован. Ищите мужа в другом месте. Может он сбежал от вас или его похитили?
Он громко рассмеялся.
— Богатый был? Плохо следили за своим, гражданочка!
