Мы продолжали наш разговор. Возникали новые вопросы, необычные. Маниакальность Степана была заразительна. Мне стало ясно, что я знаю, что не знаю ничего. Я любила читать, но то, что я прочитала за мою короткую жизнь, было миллионной долей всего написанного в мире. На секунду я почувствовала себя бессмертной, поскольку мне тогда казалось, что я нахожусь на другом конце галактики. Было ясно, что моей жизни не хватит, чтобы всё прочитать. «Придётся читать после смерти», — думала я. Я набрала в легкие побольше холодного воздуха и с гордостью закричала:
— Я читала Доктор Живаго.
— Как ты его достала, — крикнул в ответ Степан.
— У моего отца был журнал «Москва», где главы из романа были напечатаны в 1963 году. Отец сохранил номер. Он знал, что они никогда не опубликуют роман. Я вспомнила, как отец сказал, что “они сделают вид будто книги вовсе не существовало».
Степан добавил к моим мыслям вслух:
— В этой стране люди, события и книги исчезают каждый день!
Степан был весьма саркастичен насчёт сюрреалистического мира магических дематериализаций.
— Такая же судьба, — говорил он, — ожидала факты.
Нам были доступны только советские новости. Они вещались советским агенством ТАСС. Всё остальное глушилось специальными установками, производящими шум и способными блокировать радиоволны.
Расхождение между тем, что показывают по телевизору, вещают по радио, пишут в учебниках, газетах, и тем, что происходило на самом деле, было разительно. Я всё еще пережёвывала параноидальное помешательство моего бедного брата на черной клетчатке.
Степан сделал мне комплимент. У меня было, как сказал он «немного собственных мозгов». Он поднял вверх оба больших пальца, когда шёл против ветра.
— Немного — лучше, чем ничего, — обрадовал меня он.
Впервые в моей жизни «посторонний» подтвердил, что реальность, в которой я жила, была не только абсурдной, но и опасной. Непрекращающаяся советская ежедневная пропаганда звучала точь-в-точь как книга Орвелла «1984». Удивительно, как англичанин Орвелл до этого додумался. Его бессмертные изобретения такие как «Старший брат» и «Комната 101» известны всему миру.
Я рассказала Степану об алтайском художнике Григории Чорусе-Гуркине, по национальности он был ойротом. В настояще время Гуркин известен за рубежом. Он учился у Ивана Шишкина и Александра Кисилёва в Санкт-Петербурге. Его имя есть в Викапедии. Гуркин принадлежал к небольшому племени людей, живуших на русско-монгольской границе и был членом Кара-курумской Думы (ойротского парламента), которая хотела отделиться от СССР и стать суверенной нацией. В 1937 году этот редкий художник-ойрот — национальное достояние народа, был арестован, замучен и убит. Как вы уже знаете, моего деда тоже арестовали в 1937 году, через шесть месяцев после ареста Гуркина, и казнили, хотя он был партийный. Он, видимо, погладил кое-кого против шерсти, потому что издал брошюру об искусстве Гуркина и организовал выставку его работ в Новосибирске в 1935 году.
Картина Гуркина 1912 года «Телецкое озеро», написанная маслом, до сих пор висит в моей спальне. Ей больше ста лет.
Я и Степан собирались навестить его друга Серёжку Бубанова, художника-символиста, прозванного Степаном Буба — Символист. Степан с гордостью рассказывал:
— Чувак проводит шесть месяцев в году в психушке с реальными людьми. Он подобен юродивому — душевнобольному, говорящему правду.
Термин «юродивый» восходит к древнерусскому языку. Даже средневековая Россия, возможно, имела более гуманноое отношение к душевнобольным. Этим душевнобольным бродягам-бардам в старой России разрешалось высказывать свое мнение, их кормили и предлагали место переночевать.
Какое-то время я не задавала никаких вопросов — не хотела выглядеть глупо. «Друг Степана» — это звучало многообещающе.
Мы повернули налево и вошли в большое коричневое здание, которое было построено, как говорил Степан, в «Советско-Имперском» архитектурном стиле. Оно был построено в конце 40-х годов немецкими военнопленными. Тотально-монументальный угрожающий стиль. Здание обладало массивным гранитным фундаментом, широкими лестницами и большими окнами, из которых многие советские граждане «бросались», как говорил Степан, пытаясь избежать пыток и пожизненного заключения. Оказалось, что дед Степана застрелился. Он тоже был поэт.
— Иногда, — продолжал Степан, — неугодным помогали сдохнуть, чтобы они не мешали коммунистическому строительству. Их выбрасывали в лестничные пролеты мускулистые офицеры КГБ в облегающих кожаных куртках и блестящих начищенных гуталином сапогах (бросалось в глаза явное сходство с гестапо). Это служило предостережением всем остальным. «Не будешь поддакивать, контра, выкинем из окна или в лестничный пролёт. Выбирай!».
В лифте Степан придвинулся ко мне вплотную и заглянул мне в глаза:
— Что бы ты ни увидела или услышала, рот на замок. Поняла?
— Да, — сказала я и повторила движение моей мамы — «чик-трак».
