Возможно, что я упустил несколько лет. Но улицы были все те же. Выходцы из колхозов вечерами выходили к бордюрам и там ожидали, с кого бы сбить барсетку. Вечерами их можно было определить по полусогнутой, выжидательной, технике ходьбы.
Они всегда были в трико и туфлях.
Армянский вариант.
Машины стали немного лучше. Сотики. К этим самым сотикам уверенно двигался лощеный человек. Спорт наконец-то был по-настоящему обречен, и лысенькие пацаны уже давно, как вышли из моды.
Демьян пялился то в одно окно, то в другое. Он напоминал суетливого ребенка. Встречаясь взглядами с людьми, он концентрировался, и волосы на его голове двигались, точно хохолок у попугая.
Так мы туда и приехали. В ужасном дыму блатхата напоминала явочную квартиру ранних революционеров года, так, 1880-го. Нет, не, чтобы распиздяйства не было. Просто глаз у меня наметан. Там, где люди просто торчат — и лица другие, и детали иную форму имеют. Унылая энергетика. Все как-то сверхбезвкусно, сверх без юмора, и человека нет. В такой толпе находись бы Диоген, он бы никогда б с факелом в поисках человека не выскочил. Что думать? На Луне тоже ведь людей нет. Хочется выйти, вынуть собственные мозги и под краном помыть. А тут — нет. Стиля хватало. Лица не воняли, излучая глупость. Висела на стене всякая всячина типа от Че Гевары до плаката «Берегите детей», водка? — стояла водка. Дым висел нешуточный. Топора бы два-три он выдержал. Имелась ширма, и там слышались пыхтенье и скрип — кто-то кого-то ебал.
— Ну, ебать! — поздоровался со всеми Демьян. — Мы тут с Валериком по городу катаемся, пиво не на хуй попить, а тут водки — море. Как оно, пацаны?
Пацанов было трое. Еще один старался за занавеской. Первого звали Зе. Вернее, звать его так не могли, но никак по-другому его мне не представили. Было Зе лет двадцать. Круглое его лицо улыбалось степенно, словно он знал что-то особенное, и этим можно было гордиться. Уж точно в белобрысой своей голове он носил какие-то идеи.
Второй много курил. Пока я входил в обстановку, пил штрафную, потом — еще одну штрафную, он сигареты три точно выкурил. Наверное, если б я дунул косяка — а я это не делаю, потому что психика слабая — я б третьим глазом распознал в нем что-нибудь античеловеческое и сверхлукавое. То есть, не злое, нет. Скорее, наоборот. Звали этого курягу Юрием, и было ему лет где-то 27.
Третий же находился в постоянной миграции состояний. Он то рассказывал, то вдруг заглядывал в экран компьютеру, который в углу стоял, точно в глаз некому демону (так это все выглядело), то вдруг менял тему разговора и какую-то полную хрень чесал, показывая всем видом, что он здесь основной. Мысли из глаз так и струились. Мысли-паразиты. Я сразу тогда ощущал, что не я один опасен тем, что с виду могу казаться обычным, добрым и концептуальным в меру.
— Валера, — сказал я.
— Петр.
— Черный Петр, — добавил Юрий.
За ширмой завопила девочка.
— Больно? — спросил ее сахарный голос.
— Нет, — ответила она.
— А чо орешь?
— Сороконожка ползет по стене!
— Не черный, — сказал Петр, — Петр вообще разный бывает. То есть я — это одно. А есть еще Петры иного рода.
— Х-ха! — рассмеялся Демьян.
Видно, для него это делом знакомым было.
— Да ебать, — сказал из-за ширмы сахарный голос. — Сейчас сделаем Петра. Лена, где телефон? Да хули ты молчишь? Лена, ну дай телефон.
— А, — вздохнула Лена глубоко, вдохновенно, принимающе.
Послышались гудки. Это была трубка радиотелефона.
— Алло. А Вову можно. Позовите, пожалуйста. Что? Кто это? А что? Да, это я. Это Петр. Да, вы правы. Вы правы. Да, это так. Это так. Вам пиздец.
Послышался вздох всеобщего одобрения.
Будто ритуал какой-то совершился.
— Ну, давайте, — заключил Зе тоном Булдакова из к/ф «Особенности национальной охоты». — За Петра.
Мы выпили. Потом все закурили, и скоро впору было четвертый топор вешать. Кулисы раздвинулись. Оттуда вышел молодой человек, волосатый до безобразия, обладатель сахарного голоса. Улыбка его выражала победоносную скромность.
— Бля-я, — заключил он многозначительно.
Это говорило о многом.
— Да, — согласился Петр, — но ебаться все мастера. Если и не хуем, то чем угодно. Я, например, умею ебать русский язык особенно культурным, опломбированным, штопанным русской философией, хуем. И это не смотря на то, что у меня всего восемь классов образования. Филологи так не смогут. Главное — огонь. Человек — существо примитивное. Самое худшее — это то, что, понимая это, ты не становишься умней. Вот думаешь — гложат тебя причесанные умняки. И так, и эдак, будто волны по океану бродят. Ты вроде бы пытаешься, что-то осознать, и вроде мир за окном меняется. А потом бац — надумал. Истина. А нихрена ничего не изменилось. Просто это был мозговой онанизм. Произошло семяизвержение. Я за последний год очень много книг прочитал. Я не говорю, что это не помогло мне. Язык как бы развивается. Типа и на людей по-другому смотришь. Но вот еще такой вопрос — ведь столько их, писателей. Пишут, пишут. Нахрена? Вот ты. Вот рождение. Вот смерть.
— Выпьем за смерть! — подал голос Зе.
— О, смерть. Ништяк, — согласился Юрий.
