Места, где прошло его детство, подействовали на Эдди возбуждающе, кожу покалывало. Он хотел зайти в аптеку на Гранд-стрит, владелец которой, как говорили, пылал такой страстью к своему детищу, что никогда не выходил на улицу, проведя в добровольном заточении больше двадцати лет. Однако аптека, как это часто бывало, оказалась закрытой, и Эдди не смог добыть нужное ему лекарство. Он пошел дальше, глубоко задумавшись, и не заметил, как знакомые улицы остались позади, а он очутился у реки. Вода плескалась о деревянные сваи пристани.
Форель все еще маялась в упаковке из мокрой газетной бумаги. Он развернул газету. Серебристая чешуя была влажной и холодной. Стихией рыбы была вода, и туда ее следовало отпустить. Тем временем дождь разошелся не на шутку, это был холодный весенний ливень, образовавший голубую дымку над зеркальной поверхностью воды. Эдди с трудом различал берег Нью-Джерси и паромы, пересекающие реку. Наклонившись над водой, он выпустил форель из рук, боясь, что она просто утонет. Пелена дождя мешала ему видеть ясно, но ему показалось, что в воде мелькнула серебристая спина рыбы, отправившейся в свободное плавание на глубину.
Эдди, задумавшись, сидел на корточках у воды. Он не верил в вечную загробную жизнь, в могущество молитв предков или какие бы то ни было чудеса. Возможно, этот промельк был не форелью, а просто игрой света, но в свет-то он как раз верил. На миг на него накатило желание прыгнуть в воду вслед за рыбой и проверить, жива она или нет. Может быть, если он последует за ней, то найдет наконец то, что он потерял, покинув отцовский дом и закрыв за собой навсегда дверь ради темных улиц Нью-Йорка.
