Однако Мигель не удержался и напомнил ему, что “после дела Жюля Перетти можно сажать в тюрьму детишек начиная с семи лет. Разве не вы проголосовали за этот закон? Всего несколько месяцев назад твою дочь, дорогой Виктор, которой, кажется, еще нет тринадцати лет, никто бы не судил. Что касается тебя, Филомена, то что говорить о твоем сыне? Ему только что исполнилось девять. Я не намерен вас щадить. Вы считаете, что такое может случиться только с кем-то другим… преступные наклонности, жестокость, уголовщина… но когда речь о ваших собственных детях…”
– Виктор предложил три миллиона. Мигель плюнул на его лакированные ботинки, – рассказала Ольга. – Потом разыгралась жуткая сцена, свидетелями которой были многочисленные соседи по району. Никто не вмешался. Все последующие недели и месяцы никто не упоминал об этом случае. Их обвинили бы в неоказании помощи человеку, находящемуся в опасности. К тому же, когда ты живешь в комфорте, кто рискнет все разрушить? Их глаза были соучастниками преступления. Они видели, как Йохан и Виктор схватили Мигеля за руки. Он стал сопротивляться, отбиваться и, отшвырнув Виктора, изловчился и сел верхом на Йохана, чтобы утихомирить его. Йохан дергался, оскорблял его. Мигель занес над ним кулак, Виктор схватил с моего столика бронзовую статуэтку – миниатюрную статую Свободы, которую сестра привезла мне из Штатов, – и раскроил ему череп. Меня словно парализовало. К счастью, Мило уснул: я дала ему таблетку морфина. Мою сестру трясло. Она обезумела от горя. Они сочли, что она не способна сохранить тайну, и решили, что лучше ее тоже убить. Филомена натянула ей на голову пластиковый пакет и туго обвязала скотчем вокруг шеи. Йохан связал ей руки, и они стали ждать, когда она задохнется. Потом они пошли в дом Руайе-Дюма и намылили стекла, чтобы казалось, будто они уехали сами. Йохан и Виктор вдвоем похоронили тела в детском парке: им посоветовала это сделать Саломе, которая еще раньше выкопала там яму. В 18:22 Филомена подняла тревогу.
Соседи не тронули Ольгу, так же как и Мило, который ничего не видел. Виктор предложил спрятать мальчика в бункере, пока они не придумают, что делать дальше. Ольге поручили позаботиться о нем. Она знала, что ее ждет, если она заговорит.
Ей это дали понять со всей открытостью.
Бывают такие годы, когда один считается за два. За этот год я сильно изменилась.
Солнце украсило мою кожу несколькими коричневыми пятнышками, по волосам рассыпалась седина, но ни один из этих внешних признаков не был таким явным, таким очевидным, как внутренние перемены, произошедшие во мне. Я больше не нуждалась в том, чтобы на меня смотрели и тем более рассматривали: я избавилась от посторонних взглядов.
Не буду утверждать, что жизнь в Сверчках всегда легка. Мы отказались от наших прав, от нашей безопасности и стали реже видеть нашу дочь: Тесса решила остаться в Бентаме, они с Кати пополам снимают дом. Но я ни о чем не пожалела. В просвечивающих насквозь кварталах стены были зеркалами, отражавшими размытые силуэты. Чувства плутали и терялись в стеклянных лабиринтах, где им не за что было зацепиться, они скользили по коже, не задерживаясь у нас внутри. Давиду казалось, что он там постепенно сотрется и умрет. Мы отдалились друг от друга и от наших ближайших соседей, хотя целыми днями только и делали, что за всеми следили.
С тех пор как мы оттуда уехали, я обрела почву под ногами. Я снова стала получать удовольствие от самых простых вещей, которые считала утраченными: теперь, когда мы собирались где-нибудь поужинать, я могла закрыть дверь в свою комнату, примерить наряды, так чтоб Давид меня не видел, и поразить его своей элегантностью. Достаточно ослепнуть на один день, забыть о себе на какой-то момент, чтобы заново себя узнать. Нужно находить время мечтать, чтобы глаза отдохнули от того, что успели увидеть.
Мы с Давидом выкупили книжный магазин в Сверчках.
Пабло помог нам, он был знаком с владельцем, другом Мигеля. Я не стала скрывать от него правду. Он узнал, как разбили голову его сыну и как задушили невестку. Каждую субботу Пабло приносит цветы на их могилы. Он берет с собой Мило, и они вдвоем стоят в раздумьях перед каменными стелами, вокруг которых разрастается девичий виноград и звездчатый жасмин. Книгу стихов Мигеля они отдали Лу. Она часто к ним приезжает и печатает фотографии в лаборатории.
Нико остался в Бентаме. Он решил забыть и жить дальше.
У меня не получилось, поэтому я решила нарушить запрет. Обо всем написать. Не думаю, что это на что-то повлияет. И не думаю, что человеку становится легче, когда он пишет. Просто он оставляет следы, вот и все. Бередит свою боль, выражает невозможность говорить, неспособность действовать. Сколько бы мы ни заполняли буквами страницы, тетради, книги, мы все равно упираемся в тупик: мы не открыты для себя самих.
