— Черт подери, вряд ли мы далеко уйдем по такой погодке, — сказал Турок. Он вытаращил свои старые слезящиеся глазки, словно никогда раньше не видал подобного.
— Ничего, это скоро пройдет, — успокоил мистер Акерман с таким видом, словно у него налажена прямая связь с Господом Богом.
— Смотрите-ка, чего там такое идет с юга? — показала я рукой.
Стена из пурпурных всполохов и раздвоенных молний надвигалась с залива на холмы, как цунами, и она поглощала все на своем пути.
— Гроза над заливом. Мы ее переждем, — обратился мистер Акерман к нам, к тем, которые уцелели. Нас осталось несколько сот человек — это от приличного-то города с большим, как говорили, будущим.
Про мертвых, что кругом, никто не говорил ни слова. Трупы лежали повсюду, и в них копошились черви. Много людей погибло в автомобильных катастрофах, когда пытались убежать от невидимой опасности. Но наши близкие были с нами, и, значит, у нас все не так уж плохо. Об остальном мы пока старались не думать. Я решила не брать в голову — и без того есть о чем подумать, когда такая гроза.
Но только не гроза это была, а что-то другое. Один день все небо затянуто тучами. У них бока раздутые, и они битком набиты снегом и градом. А на другой день глянь — на небе ни единого облачка и солнце светит так ярко, но только оно какое-то непривычное, злое. Кто-то сказал, в его лучах очень много ультрафиолета: раньше, мол, ультрафиолет задерживался в атмосфере, а теперь проходит насквозь к нам.
Поэтому нам нужно поменьше бывать на солнце. Ходить будем только до рынка за продуктами — там кое-что осталось — и обратно, причем по очереди. Так решил мистер Акерман.
Мы думали, что посидим в реакторе еще неделю-другую.
А прошло больше двух месяцев.
Уж на что я женщина терпеливая, но взаперти, да в тесноте, да в вонючих душных комнатах — мы сидим в Центре управления реактором, даже я начинаю…
Нет, лучше не продолжать.
Как говорит мой Бад — нет хуже смерти, чем помереть с тоски.
Вот уж точно про нашу жизнь, будь она проклята.
С самого начала у нас верховодил мистер Акерман. А кому же, как не ему, это ведь он привел нас в реактор. Вообще-то он из Чикаго, но ведет себя так, что иногда аж думаешь — ну не иначе, как англичанин. Он был членом совета школы и вице-президентом большого завода, что за городом. Но он стал вроде как важничать, а у нас ведь этого не прощают.
Начали поговаривать, что Турок будет, пожалуй, потолковее, да к тому же он свой, из местных. Эти разговорчики дошли до мистера Акермана.
Хотя любому дураку ясно, что мистер Акерман лучше. Но Турок всем капал на мозги: он, мол, и инженерное дело изучал в Оберне — когда это было, сто лет назад, — и языки разные, дескать, учил для себя, и все такое. И в результате, когда мы выбрались на поверхность, то с ним считались больше, чем с мистером Акерманом.
Турок сказал, что из-за Эммы все радио сломалось. Я говорю, что приплетать сюда Эмму — только кур смешить, она и пальцем не трогала. А он говорит, что именно так это явление — «явление»! — называется. И такой он во всем. Сидит сиднем, типа думает, да забавляется со своими радиоприемниками — ни один так и не смог починить. И только приказывает остальным: пойди туда, сделай то. Иные, ясно дело, иные слушаются. Этот старикан знает кучу разных бесполезных вещей, вот и убедил горстку дураков, что он прямо-таки мудрец.
Отправил их на разведку. У людей от холода страсть как перехватывало дыхание, пальцы коченели на ветру. А старина Турок сидел в тепле да развлекался с приемничками.
По радио не слышно ни черта, кроме треска. Ни одного нормального приемника, чтобы поймать Европу.
Телефоны тоже, конечно, не работают.
Когда мы выбрались на поверхность, то в первую же ночь увидали на небе движущиеся точки: жемчужная — это, наверно, орбитальная колония Аркапель, а красноватая — Руссландия.
Вот тогда-то мистеру Акерману и пришла идея.
Мы, говорит, должны связаться с ними. Узнать, каковы разрушения. Попросить о помощи.
Да только не работает же ни фига. И послать радиограмму мы не можем. Мы разыскали пару местных радиостанций и перетащили оборудование с них сюда, в реактор, где электричество пока есть.
Оказалось, все детали повреждены — ни одной целой нет. Ни передатчик, ни приемник не собрать. Это все из-за ЭМИ — электромагнитный импульс всему виной. Когда я это сказал, Анжела ну давай хихикать: «Из-за Эммы! Курам на смех! При чем здесь Эмма?»
Последнее время снаружи сучий холод. А мы — потные, грязные, вонючие — набились, как селедки в бочку.
Бад с другими мужиками ходит на добычу, приносят остатки из магазинов. Им приходится забираться все дальше и дальше, чтоб хоть чем-нибудь поживиться. Женщины готовят из того, что еще не вконец протухло. Есть стараешься побыстрее, чтоб не расчухать, чего глотаешь.
Так время и проходит. На холод стараюсь не вылезать.
Чем только не пробовали заняться за это время! Бад вздумал запустить реактор, они впятером почитали инструкцию, решили, что справятся. Я чуток помогал.
