Цена на них была от 20-ти до 250-ти мильрейсов, в зависимости от толщины, за килограмм. Берндту подсунули неграмотную польку, он очень возмущался. “Се не па элеган”, – как сказал хулиган. “Не па, не па”, – соглашались девушки. Одна приезжая из Львова показывала отдельно выпуклую грудь, размером со спелую дыню. Негры, метисы, мулаты балдели от восторга и плясали ча-ча-ча, запивая кашасой. Директор Коля обклеивал вновь прибывшую алькором в целях гигиены, чтобы не лапали. Невинность ценилась дорого.
В инкубаторе выращивали дефективных младенцев. Римский папа разразился энцикликой, призывая итальянцев не покупать презервативы. Не покупали. Проблема размножения у итальянцев стояла колом.
Бухарские евреи в номере у мадам Беттины устроили резню. Убиенные были занесены в золотую книгу.
. . . . . . . . . . . . . . . . . в то время как
У мадам Беттины жилось не худо. Лук, перец, соль, лавровый лист, как на южном побережьи Крыма, старенький отель постройки до девятисотых годов, стены в метр толщиной, пологие лестницы – бывшее здание израильского посольства, отель цум Тюркен. Тюркские племена кочевников, начиная с бухарских евреев, скитальцы по Европе, в поисках утраченной родины, все селились здесь, на взлётной площадке аэропорта Тель-Авив, Сорренто, Канады. Иных опекал ХИАС, этих Толстовский фонд, комнаты были дороги, но опрятны и шли по безналичному. Льняное бельё на современных матрасах, подушки из пуха райских птиц – так сладко спалось на них. Мадам Беттина утверждала, что она не ангел, это было не так, мадам Беттина была акула. Акулы средние, мелкие, акулы капиталистические и черноморские акулы из Одессы торговали балалайками, скупали водку, икру, шампанское, всё, что удавалось эмигрантам вывезти с бывшей родины, палехские сувениры и отрезы сукна служили предметом купли-продажи. Студенческое общежитие напротив требовало за впускаемых евреев дополнительную плату шампанским, мадам Беттина ссылалась на Колю, расплачиваться приходилось Игорю. Торговали тут же, в номерах, божились и били себя в грудь, переводя советские рубли в астральные шиллинги. Один настырный одессит, тоскуя по фирме, свёл знакомство с американскими туристами. Ночью он прошёл по номерам, собирая бутылки, банки икры и фотоаппараты, обещая гешефт и двойную против Беттины цену. Доверчивые змигранты ждали его два дня, на третий обнаружили его в номере у Майи, пьяного в драбадан, без каких-либо признаков совести. Евреи всех возрастов, еврейки, воспитанные в жестоких условиях социалистического реализма, приносили “их нравы” в сей мир. Коммунальная кухня, как форма общения, групповой гомеостат (Лён), есть начинали с пяти утра, засыпали рано. Люди менялись: на смену евреям из Бердичева приезжали матёрые одесситы, аристократией прогуливались рижане (они считали себя диссидентами, поскольку были с верхним образованием). Мукачевцы и львовцы говорили на мове, остальные тщетно пытались постигнуть иврит. Мальчик из Киева жил напротив Бабьего Яра – “всех бы вас свезти туда”, говорили ему.
Мальчик комплексовал. Одесситы были напористей, их ничто не смущало. Нравы Дерибасовской держались за карман, двери приходилось запирать – русская система. Мадам Беттина приезжала каждый вечер. К вечеру страсти утихали, умиротворённые и поевшие еврейские мамы сидели внизу, в холле, и интересовались всем. Пудель Антон тщетно пытался соблазнить борзую, она была ему не по росту. В отеле жило много собак. У рижан была помесь овчарки с таксой, они её выдавали за колли. Что-то кривоногое и маленькое жило в 7-м номере. Оно кусалось. Мадам Беттина любила собак, особенно породистых: их было можно выгодно перепродать; мистер Беттина, с неизменной сигарой во рту и в голубом полотняном костюме – тоже.
На кухне ссорились жильцы. “Пахло жареным луком”. Шигашов).
