— Это не проблема, вокруг столько развалин! Куда поедем?
— На Лестницу Турков.
Перед самым выездом из поселка они нашли то, что искали — глиняную черепицу с кровли. Чиччо с Ненэ подъехали к подножию Лестницы, когда солнце склонялось к закату.
На пляже не было ни души, и море не сверкало безмятежной гладью. До самого горизонта оно отливало металлом бесчисленных военных и транспортных судов.
Друзья взобрались на утес, Чиччо принялся собирать камни, а Ненэ — сухие ветки. На краю утеса они соорудили из камней нечто вроде очага высотой тридцать сантиметров. Ненэ сходил к воде и хорошенько помыл черепицу. Чиччо сложил ветки внутри очага, зажег огонь, а потом аккуратно положил на камни черепицу вогнутой стороной вверх. Теперь нужно было только дождаться, когда черепица накалится в огне. Они раскупорили бутылку и по очереди приложились.
Наступала чудесная ночь, будто ниспосланная провидением: ни ветра, ни шума, только легкий шелест прибоя.
— Честно говоря, мы с тобой всего пятнадцать дней не виделись, а мне кажется, что прошла вечность, — сказал Чиччо. — Как у тебя там все в Рагити сложилось?
— Плохо, — и Ненэ поведал о своих приключениях. — А у тебя как в Каммарате?
— Нормально. А знаешь, я там твою кузину встретил, Анжелу.
— Да ну! И как она?
— Здорова, все хорошо. Единственная беда — ее муж. Этот кретин ничем не занимается, дома не бывает, с утра до ночи играет в карты. В поселке говорят, что когда мужа нет дома, к Анжеле ходят мужчины. Она утешается, наставляя ему рога. Мне рассказывали, что…
— Стоп, лучше сменить тему.
— А с «Пансионом» что?
— Знаешь, я уехал в Каммарату двадцать седьмого числа, а утром четвертого июля мне надо было вернуться сюда. «Пансион» же разбомбили как раз накануне. Я встретил обоих Джаколино, отца и сына, оба плакали. Они мне сообщили, что мадам Флора и девушки все живы и здоровы и что той ночью они спаслись в убежище.
— А сейчас они где?
— Бог весть… Как там черепица?
— Еще немного надо погреть. Слушай, я хочу рассказать тебе одну историю, которая произошла со мной в Рагити. Но дай слово никому не болтать.
— Обещаю.
— Барон и Сирия живы.
Чиччо лежал на спине и любовался звездами, но, услышав слова Ненэ, резко вскочил, опершись локтем на скалу. На его изумленном лице плясали отблески огня.
— Не может быть!
Тогда Ненэ рассказал ему всю историю. Друзья рассмеялись. Тут в голову Чиччо пришла мысль:
— Тогда вполне возможно, что…
— Что возможно?
— Что Луллу с Джуджу могли сделать то же самое.
— Разве? Они ведь не вернулись с морской прогулки.
— Мы двое были последними, кто их видел. Весьма вероятно, что они причалили где-нибудь здесь, вышли на берег, а дальше ушли пешком.
— А пустую лодку нашли?
— Нет. Да кто ж ее найдет, здесь такой бардак в последнее время…
Парни опять засмеялись. Бутылка кочевала из рук в руки, и они не заметили, как прикончили первую. Посмеиваясь, выложили несколько сардин на раскаленную черепицу. Буквально через несколько секунд рыба была чудесно поджарена. Друзья ели руками, в полном молчании.
Есть, пить, слушать прибой. С вновь обретенным другом. Что может быть более прекрасного в жизни? Война пронеслась мимо и скрылась вдали, казалось, ее и не было вовсе. Может быть, она просто приснилась?
Потом парни вдруг разом прекратили поедать рыбу и уставились в пламя костра. Один и тот же вопрос светился в глазах.
Почему свежие морские сардины слегка отдавали мятой, корицей и гвоздикой?
Друзья ошибались, Луллу и Джуджу никогда больше не вернулись на берег. Они уплыли на лодке в море, чтобы вместе остаться там навеки.
Чиччо принялся уплетать сардины, а Ненэ сидел, задумавшись. Тогда Чиччо воскликнул:
— Ешь, дурак, чего смотришь? Мне вот кажется, что это просто запах хорошей приправы.
В поселок они вернулись в три часа утра, в стельку пьяные, постоянно падая с велосипедов. Добравшись до места, где когда-то стоял «Пансион Евы», они остановились и сели среди обломков.
Чиччо вынул пачку американских сигарет, закурил. Помолчав, Ненэ попросил:
— Дай и мне одну.
И закурил первую в своей жизни сигарету.
Эти записки являются не более чем писательскими каникулами, которые я позволил себе в преддверии неизбежного восьмидесятилетия.
Это не историческая повесть и не детективная история, жанр сего произведения, по счастью, не поддается определению. Помимо прочего, и само чтение его, полагаю, окажется для читателя менее тягостным, нежели чтение остальных моих романов. Даже название романа отличается от предшествующих и привычных названий.
Хочу также заметить, что рассказ этот отнюдь не автобиографический, хотя я и подарил главному герою уменьшительное имя, которым меня называли друзья и близкие. То, что действительно является подлинным — это «Пансион Евы». Он существовал на самом деле, в то время как имена всех персонажей и все приключившиеся с ними истории полностью придуманы.
