До сих пор, говоря о заимствованиях, мы по умолчанию подразумевали слова. И правда, для неискушенных в лингвистических тонкостях людей язык из слов и состоит: часто они искренне не понимают, например, почему нельзя переводить научные статьи “Гуглом”. Казалось бы, это не художественная литература, в которой нужны какие-то сложные языковые приемы, – подставляй одно слово на место другого, и все тут… Однако на практике все оказывается гораздо сложнее – даже если за дело берется не машина. А уж возможности искусственного интеллекта по этой части сильно преувеличены[123].
Наглядный пример. Все, у кого основной иностранный язык – английский, со школы слышали, что в английском предложении непременно должны быть подлежащее и сказуемое, что выпускать их, как в русском, нельзя. Однако, когда российский ученый начинает писать аннотацию на английском к своей работе, чаще всего из-под его пера выходит что-то вроде: In the book is said… – “В книге говорится…” Постойте, а где же здесь подлежащее? Что относится к глаголу is? Ведь “в книге” – это не подлежащее, а обстоятельство! А просто составитель аннотации не подумал и механически подставил английские слова на место русских, забыв, что в английском не бывает односоставных предложений. Как же правильно? А правильно будет совсем по-другому: The book says… Дословно – “Книга говорит…”. На самом деле в английских аннотациях, конечно, вообще так не пишут – там принято приводить лишь краткий пересказ содержания книги, но это уже другая область, которая называется речевым этикетом.
Итак, язык – это не только слова, но как минимум еще и грамматика. Со школы мы помним, что грамматика включает в себя морфологию и синтаксис. Это весьма обширные области, так что каждая из них заслуживает отдельной главы. Начнем с морфологии.
<p>1. Корни</p>В школе при разборе слова нас учат в первую очередь выделять корень. Может показаться, что упоминание корня в разговоре о заимствованиях морфем излишне – ведь во всех заимствованных знаменательных словах есть корень, и он нередко начинает вести себя продуктивно в том языке, куда он попал: теннис – теннисный – тенниска, салат – салатный – салатовый (цвет) – салатница и т. д. Однако корень вовсе не обязательно заимствуется вместе со словом. Бывают такие случаи, когда заимствованный корень не дает в языке самостоятельного слова.
Это происходит, например, при образовании сложных слов. Нам уже случалось вспоминать грибоедовскую шутку про “смешание французского с нижегородским”, когда речь заходила о слове светофор. Ведь в нем первый корень чисто русский, а второй греческий – от phorós “носитель” (святой Христофор потому и Христо-фор, что, согласно легенде, перенес младенца Христа через реку).
Кто придумал русское слово светофор, неясно. Светофоры появились в Москве и Ленинграде в начале 1930-х гг., и первые упоминания слова светофор – практически тогда же: В. П. Катаев в романе “Время, вперед!” (1931–1932) и К. Г. Паустовский в повести “Кара-Бугаз” (1932, глава “Полководец”) употребляют это слово без всяких пояснений, как будто оно уже всем понятно. А во второй половине 1930-х гг. его уже можно найти в словаре Д. Н. Ушакова[124]. Похоже, в русский язык оно вошло молниеносно и прижилось там с рекордной скоростью.
Очевидно, оно “изготовлено” по образцу слова семафор. Семафоры начали применяться на железной дороге еще в XIX в. и послужили подсказкой, что делать, когда понадобилось регулировать автомобильное движение. Вообще же слово семафор происходит из лексикона моряков – так обозначалась передача сигналов цветными флажками. Но в нем оба компонента греческие, первый означает “знак”. Тогда как в русском слове светофор ко второму греческому корню приклеился русский свет-. И сам по себе в русском языке корень -фор ничего не значит, хотя, помимо семафора, у нас есть еще некоторые специализированные научные термины, например сифонофоры и погонофоры (названия морских животных, от греческих siphōn “трубка” и pōgōn “борода”).
