Думаю, наиболее наблюдательные уже заметили, что в этом списке суффиксы ведут себя неоднородно. Есть пары оптимист – оптимизм, марксист – марксизм, буддист – буддизм, но нет слов *журнализм[125], *программизм, *дзюдоизм, *специализм. Пары к словам журналист, программист, дзюдоист, специалист – журналистика, программирование, дзюдо, специальность. Аномальную пару образуют артист – артистизм, ведь по логике словообразования должно бы быть *артизм. К словам танкист, пианист таких пар и вовсе нет – есть только слова танк и пианино. И напротив, есть аристократизм и метеоризм, но нет *аристократиста и *метеориста – есть аристократ и пациент, страдающий метеоризмом. Аналогичная неоднородность свойственна и английскому языку[126] (хотя, например, journalism в английском все же есть). Чтобы разобраться, почему так, следует заглянуть в историю суффиксов -ист/-изм.
В русский язык суффикс -ист попал из западноевропейских языков, в первую очередь французского, где он имеет форму -iste. Во французский же, как и в другие европейские языки, он пришел из латыни, где он звучал как -ista. Общая закономерность истории французского языка состоит в том, что конечные латинские -а там сначала редуцировались до -е, а потом это -е переставало произноситься (так называемое е немое). Но в поэзии и песенных текстах даже в наши дни могут сохраняться следы старого произношения. Найдите на YouTube песню Эдит Пиаф “Аккордеонист” (“L’accordeoniste”) – вы услышите, что певица довольно четко проговаривает e на конце. Хотя в нормальной французской речи слово accordeoniste произносится практически так же, как русское аккордеонист, без всяких конечных гласных.
Но и в латыни суффикс -ista не то чтобы родной – он заимствован туда из греческого -istḗs (латинские варианты колеблются между -ista и -istes). Соответственно русский суффикс -изм тоже восходит через западноевропейские языки к латинскому -ismus, заимствованному из греческого -ismós. Этот греческий суффикс обозначал состояние, деятельность или склонность, а суффикс -istḗs – человека, которому это свойственно.
Зачем же римлянам понадобились заимствованные суффиксы? У них было вполне достаточно своих, для образования существительных как от глаголов, так и от других существительных, для обозначения как деятеля, так и действия. Например, от слова antiqua “древность” – antiquarius “любитель древностей” (не правда ли, вы узнали это слово?); от глагола donare “дарить” – donatio “дар, дарение” и donator “тот, кто дарит” (этому слову родственно наше донор); от excipere “вынимать” – exceptio “исключение” и т. д. Здесь намеренно отобраны самые типичные латинские словообразовательные модели – по ним образованы сотни слов.
В классической латыни действительно непросто найти слова с греческим -istes/-ista на конце, но такие все же есть – в словах, целиком заимствованных из греческого. Например, sophista – “софист”, то есть представитель философского направления софистики, и citharista “музыкант, играющий на кифаре” (ср. наше гитарист – гитара и есть потомок античной кифары). Более продуктивным этот суффикс стал в христианскую эпоху, поскольку Новый Завет был написан на греческом, а затем переведен на латынь. Ранние христианские богословы, писавшие на латыни, испытывали большое влияние греческой книжности. Так появилось, например, слово evangelista (“евангелист”), а прозвище Иоанна Крестителя было переведено как Baptista (точнее, оставлено непереведенным с греческого, ведь оно изначально образовано от греческого глагола со значением “купать” – ср. Иван Купала). К позднему Средневековью эти слова утвердились и в разговорных языках Западной Европы, в первую очередь французском. А вот изучение греческого, как ни странно, надолго заглохло – интерес к этому языку на Западе угас еще до раскола между Римской и Константинопольской церквями в 1054 г.
