— Мать честная, пойтить похуже что надеть. Спасибо, хоть по будням ездят. А то в праздник бабы разрядятся, ну беда с ними чистая. Иная на две копейки с половиной настряпает, а издали думаешь, у нее золотые прииска открылись.
— Ну, Савушка, беги, беги. Сначала сыпь за самоваром, потом яиц и молока у моей старухи возьмешь. Да коленки-то прикрой, черт!
— Дали бы ему хоть портки-то надеть.
— Ничего, скорей из кулаков выпишут.
Савушка сбегал за самоваром и яйцами. Потом пошел к совету.
Приезжий в кожаном картузе с портфелем вышел на крыльцо и, узнав, что кулак уже дожидается его, посмотрел на него и сказал про себя:
— Кажись, доехали сукиных детей. Дальше уж некуда.
В деревне Глазовке в саду, принадлежащем обществу, оказался небывалый урожай яблок. Ветки деревьев пригнулись от тяжести плодов до самой земли. Каждое утро собирали целые вороха падалиц около главного шалаша и не знали, что делать с яблоками.
По саду метался какой-то мужичок в лапотках с трубочкой, пригинался, заглядывал куда-то из-под руки вдаль под ветки и кричал:
— Подставь под нее подпорку-то, не видишь! Опять раздерет ведь дерево. Ох, мать честная, и откуда ее навалилось столько!
Потом, увидев ехавшие воза с яблоками, бросался туда и опять кричал:
— Куда ж вы их везете! Черти!
— В овраг, куда же их.
— Сам знаю, что в овраг. И попрете через деревню?! Объезжай кругом, через плотину. Ни черта голова не работает.
— Дядя Игнат, говорят, комиссия сейчас придет, — сказал подошедший мужичок в зипуне, босиком, с засученными штанами.
— А черта — мне эта комиссия. Тут вот хуже комиссии. Ишь, матушка вылезла. С голоду буду дохнуть, на такую должность не пойду.
В воротах сада показалось несколько человек, в картузах, в поддевках, уполномоченные от общества.
— Ну и урожай!!! — сказал один, подняв бороду и поводив глазами по деревьям.
— Без урожая плохо, а с урожаем еще хуже, — сказал другой.
Все подошли к длинным пирамидальным ворохам и остановились.
— Пудов тысяча будет, — сказал председатель комиссии.
— Больше. Тут все две будет.
— Игнат! — крикнул председатель. — Пойди-ка ты сюда.
— Игнат, тебя кличут! — сказал разутый мужичок.
— Слышу, сейчас… Только ходят, осматривают.
— Что ж это ты с яблоками делаешь?
— А что?
— Ведь ты их все сгноил?
— Я их не гноил. А как ежели две недели лежат под дождем, так что ж им больше делать.
— А почему они у тебя под дождем лежат? Подвал на что?
— Везде насыпано. Ведь их какая сила.
Пошли к подвалу.
— Что же, они у тебя и тут все протухли? — сказал председатель, поведя носом.
— Как же им не протухнуть. Кабы они на вольном воздухе лежали. Ведь их вон какая сила, — сказал опять Игнат и ткнул пальцем в яблоки.
— Сила… вот ты и должон…
— Что ж должон… Тут одного ярового было больше тысячи пудов.
— А где ж они?
— Hie… под бугром. Тут, что ли, оставлять?
— Тки б назывался кому-нибудь. А то сидишь небось так.
— Кому? Вот какая-то баба куренка принесла, выменяла на полмеры, да и тот хромой.
Все оглянулись на куренка.
— Это ежели за все яблоки один куренок пойдет, ему цена не меньше десяти тысяч целковых.
— Ну, прямо беда, ей-богу, — сказал председатель, разведя руками. — Засыпали и засыпали прямо с головой.
— Эй, дядя, яблоки у вас никому не нужны? — крикнул он проезжавшему мимо сада прасолу, у которого в задке телеги лежал, завернув голову, молоденький теленочек.
Тот придержал лошадь, молча снял шапку, подумал, глядя в сторону, потом сказал:
— Кажись, не нужны. Так, может, на куренка на какого обменяешь…
— На куренка… У нас вон у самих бегает.
— Говорят, за рекой будто неурожай, туда требуют.
— Туда верст тридцать?
— Все сорок будет.
— Ну вот… Ведь на нее ящики нужно, — сказал председатель, — а без ящиков она не дойдет небось.
— Нипочем. Вся вдрызг потрясется. А много у вас?
— Прямо беда. Задушила на отделку. И откуда столько выперло: сад уж лет пять, знать, не окапывали, не поливали ни разу. А он, вишь, врасплох захватил — не знаем, что делать.
— Ежели бы сложиться всем обществом по пятерке, досток бы купить, ящиков наделать…
— Никто не даст, — сказали все. — А там еще небось за паровоз платить надо будет. Вот на месте не купит ли кто.
— На месте трудно, — сказал, подумав, проезжий.
— Ах ты, мать честная, что делать! Прежде, бывало, от ребят стережем, а теперь хоть бы они лопали, окаянные, и те не жрут, заелись.
— Свиньи, может, будут есть, — сказал проезжий.
— Свиней мало водим…
— Мало того, что прибыли от них никакой, а еще убыток. Намедни санитарная комиссия, лихая ее возьми, навернулась. Вы, говорит, тут холерную эпидемию разводите. Теперь вон в овраг возим, по тридцать копеек за подводу платим.
— Сколько нынче свез? — спросил председатель у сторожа.
Тот лениво посмотрел на солнце и сказал:
— До обеда уж четвертый раз поехали.
— Вот оно, вот — трижды четыре — двенадцать, мать честная, — три рубля шестьдесят! Ведь это что ж, разорение, мои матушки!
— Беда, — сказал проезжий.
— Спасибо хоть за съемку натурой берут, а то бы всю деревню по миру пустили.
— Человека бы найти какого-нибудь, — сказал уныло член комиссии.
