— Пункт двенадцатый: общий итог отчетного года… — прочел докладчик. Граждане, не выходить! Сейчас конец — и перевыборы начнутся.
— Сейчас, сейчас, только воздуха глотнуть.
Вся левая сторона сидевших в совете вытеснилась на двор, а на их место сейчас же пришла новая партия со двора. Минут через пять вернулись и эти.
— Сыпь теперь!
Человек в блузе, сидевший за столом президиума, встал и сказал:
— Прошу назвать кандидатов в председатели. А если вы одобряете старого, то можете переизбрать его.
— Антона Ерохина! — крикнули голоса.
— Значит, вы выражаете недоверие прежнему председателю?
— Ничего мы не выражаем, а не надо нам его.
— Нельзя ли объяснить почему?
— Потому что — неподходящий, вот и все, — проворно крикнул юркий мужичок и, обернувшись назад, шепнул: «Поддерживай!»
— Антона Ерохина! — заревели голоса.
Человек в блузе пожал плечами и, обратившись к Ерохину, сказал:
— Может быть, выразите собранию благодарность, товарищ, за оказанное вам доверие?
Вновь избранный протеснился падающей походкой вперед и взобрался на возвышение, с которого сошел читавший доклад председатель.
— Выражаю… — начал было вновь избранный, но потом усмехнулся и, махнув рукой, крикнул тоном выше: — Что, вспомнили, сукины дети, Антона Ерохина?
— Вспомнили! — ответили голоса и громче всех юркий мужичок.
— Ну, смотрите теперь… Выражаю!
— Поневоле вспомнишь, — сказал опять юркий мужичок и прибавил: — Ах, головушка горькая, оберет теперь все, сукин сын.
Около вокзала на площади со сквером посередине стоял автобус, а около него — целая толпа пассажиров, которые почему-то не решались садиться.
— Что ж не садятся-то? — спросила старушка с арбузом под мышкой.
— Шофер пьяный.
— О, господи батюшка!
— Обидели небось чем-нибудь — вот и пьян, — отозвался рабочий с мешком. — Ведь это ежели образованного человека чем тронули, так он сам сумеет так напакостить, что век будешь помнить, а нашему брату что?.. Только всего и облегчения, что матюшком пустишь или пьян напьешься.
— Ну что за безобразие, задерживают из-за пьяного! — крикнула нервная дама в шляпе с ягодками.
Рабочий посмотрел на нее.
— Конечно, как господа, так они по душе к тебе не подойдут, ежели ты, скажем, выпил и на должность пришел, или замедление из-за тебя какое вышло. Туг, боже мой, пыль поднимут!.. А сам и едет-то всего либо на именины, либо в карты играть… Левой брат, рабочий, никогда не осудит. Иной раз толкает тебя как следует кто-нибудь, хочешь его смазать за это, а как увидишь, что пьяный, так сердце и отмякнет сразу, еще и через улицу переведешь.
— Правильно — сам в таком положении будешь.
— Ну, садитесь, что ли, — сказал кондуктор.
— А как же, батюшка, шофер-то пьяный? — сказала старушка с арбузом.
— Что ж сделаешь-то…
— А не опасно?
— Чего опасно? — сказал рабочий. — Это тебе не машина, с рельс не сойдет.
Все полезли садиться.
— Кажется, ни в одной стране такого безобразия встретить нельзя, — сказала дама с ягодками на шляпе.
— Наша страна — особенная, милая моя, — сказал рабочий.
— Трогаемся, что ли. Сидоров? — крикнул кондуктор.
— Трогаемся!.. Стой, тут чтой-то не повернешь ничего… Вот машина-то чертова! — отозвался угрюмо шофер, который с недоумением дергал то за одну ручку, то за другую. И его все толкало то вперед, то назад.
— Безобразие! Должно быть, никогда не уедем! — крикнула дама с ягодками.
— Никакого безобразия тут нету, а просто пьяный человек, — сказал рабочий. — Пьяный, он все равно как дите несмысленное, что ж с него спрашивать. Ты спрашивай, когда он трезвый будет. А я скажу, что когда человек выпимши, душа у него не в пример мягче. Вон барыньке не терпится, а мне хоть тоже спешить надо, а я молчу.
— Вы сами, кажется, не совсем трезвый…
— В точку!.. Правильно. Не совсем трезв. И вот я человека понимаю. У меня сейчас врагов нету, а у барыньки все враги.
— Ну-ка, батюшка, я свой арбузик тут в ногах полому, а то дюже тяжело держать.
— Клади, матушка, что хочешь клади. Вот барынька ягодки себе нацепила, а душу человеческую не чувствует, потому что…
— Пожалуйста, не касайтесь моих ягодок!
— Кормилица, не касаюсь! Я только говорю, что человека тебе не понять, хоть ты и с ягодками. Нет того, чтобы подойтить к пьяному человеку и расспросить, что, мол, ай горе или беда какая? Так ты этим так душу перевернешь, что он тебя, как матери родной, ласки твоей не забудет.
— Вот и подите к нему.
— И пойду.
— Ай обида какая? — спросил рабочий шофера.
Тот, держа одну руку в кожаной рукавице на руле, другой с досады махнул и плюнул.
— Э, сволочи… — сказал он, — с самого начала ездил на хорошей машине, глядел за ней, можно сказать, как за дитем за своим. Теперь ее отобрали и дали вот этого лешего. Та была немецкая, а это шведская…
— Хуже, стало быть, шведская-то?
— Как же можно сравнивать?! На той, бывало, едешь и спокоен. Раз ты ее направил, она как по ниточке идет. А эта… во, во, вишь, ну… куда ее черти воротят?! У, сволочь!
