— Это дело плохо. Придется… в котельное отделение идти, — сказал, подумав, монтер. — Завтра приходите.
Дама ушла, поблагодарив.
Истопник упал животом на кровать, а угрюмый слесарь сказал:
— Смех смехом, а теперь только этим и зарабатываешь…
Среди немногих пассажиров в вагоне ехал рабочий, который перед каждой станцией просил сидевшего с ним на одной лавке румяного студента посмотреть за вещами, а сам исчезал и после второго звонка опять появлялся, на ходу утирая ребром ладони рот.
— Это прямо сил никаких нет — не берет, да и только, — сказал он.
— Что не берет? — спросил студент.
— Не пьянею отчего-то. На каждой станции прикладываюсь, и хоть бы что… Вот наказал бог!
— А разве хорошо, когда пьяный?
— Какой там — хорошо, когда все нутро выворачивает.
— А зачем же нужно-то?
— Да домой еду, — ответил рабочий. — Вот шесть гривен как не бывало, а у меня в голове даже не шумит. Что ни рюмка — то гривенник. Теперь уж бутылку начать придется, вот еще рубь двадцать.
— Рад, что ли, что домой едешь? — спросил опять студент.
— Какой там — рад… жена больная лежит, а тут корову покупать надо, денег нету. А ведь у нас народ какой… ежели ты, скажем, человек работящий, хороший и все такое, а домой приехал трезвый, тихо, спокойно, со станции пришел пешочком, то тебе грош цена, никакого уважения, и смотреть на тебя никто не хочет. А ежели ты нализался до положения, гостинцев кому нужно и кому не нужно привез, да сам на извозчике приехал, тебе — почет и всякое уважение.
— За что ж тут почет-то? — спросил студент.
— А вот спроси!.. Потому что темнота. Что глупей этого: денег и так мало, жена больная, а тут извольте пить да потом песни орать во все горло, как по деревне поедешь, да сквернословить. Хорошо это или нет? Человек я тихий, водки не люблю, безобразия тоже никакого не выношу, а что сделаешь?.. Все потому, что темнота окаянная.
— Что ж сделаешь — порядок, — сказал мужичок в новеньких лапотках, сидевший напротив.
Поезд остановился у станции. Рабочий высунулся в окно и посмотрел на платформу. Из вагона вылезали двое рабочих, оба пьяные. Один поддерживал другого. Они тащили волоком свои мешки по платформе и горланили песни.
— Вишь вон, — сказал рабочий, кивнув в их сторону, — кому везет… Они, может, и выпили-то всего на грош с половиной, а шуму — не оберешься, от всех почтение: коли пьяны, значит, хорошо заработали. А тут вот два целковых ухлопаешь, а толку нет.
— А может, напускают на себя? — сказал мужичок.
— Черт их знает! Может, и это. И отчего не берет, скажи, пожалуйста? — сказал опять рабочий, пожав плечами. — Уж без закуски пью, а все ничего толку. Только жгет нутро, пропади она пропадом, а больше ничего. Мать честная, скоро слезать!.. — прибавил он. — Намедни приехал трезвый, и пошли разговоры… К жене потом кумушки ее приходили и все расспрашивали, ай меня с работы прогнали, ай я не люблю ее и бросать хочу. И чего только не наплели…
— Это конечно, — сказал мужичок в лапотках, — всякому будет думаться: домой с работы человек приехал и трезвый — что-нибудь не так. Поди объясняй потом, а на тебя все будут посматривать да про себя думать. Порядок не нами заведен — не нами и кончится.
— Может, для компании, старина, со мной выпьешь, а то одному уж очень противно, ей-богу. Главное дело, еще утро, добрые люди только на работу поднимаются, а тут изволь…
— Это можно, — сказал мужичок. — Яс молодых лет тоже плоховат на вино был, но с годами втянулся, теперь— ничего.
И он, запрокинув бороду вверх, стал, моргая и глядя в потолок, пить из горлышка.
Рабочий смотрел на него, как смотрит врач, давший больному микстуру.
— Ну что? — спросил он, принимая бутылку. Мужичок погладил живот и сказал:
— Взяло…
— Подиж ты… На кого, значит, как… Ау меня только и толку, что потом всего наизнанку выворачивает Доктора говорили мне у нас в больнице, что катар у меня и ни капли мне пить нельзя.
— Здоровому человеку, конечно, ничего, — сказал старичок, — а вот больному — тяжко.
— Прямо мука-мученская, — сказал рабочий, покачав головой и посмотрев на бутылку, которую он все держал в руках. — Вот сейчас до самого дома травиться буду. Ведь дохну прямо. Этак еще раза три домой съездил — и готов. А как приеду, значит, первое дело— родню поить. Самому беспременно пьяным надо быть. Потом пойдем по всем кумовьям, там надо пить тоже как следует.
— Как же можно, на смерть обидишь, — сказал старичок и сам уже попросил: —Дай-ка еще глоточек, мне уж немножко осталось, сейчас дойдет.
Рабочий сначала сам, запрокинув голову, отпил несколько глотков, потом, утерев с отвращением рот, передал бутылку старичку.
Старичок пил, а он продолжал:
