Комендант, вдруг решившись, спустился в подвал. Но сейчас же выскочил оттуда и плюнул.
— Сволочи работнички, что же вы наделали?..
— А что?
— «А что»? Ведь вы на отобранную хорошую-то прелой навалили. Что цельную неделю отбирали, то вы в один день изгадили.
— А черт ее разберет, где она хорошая, где плохая. Она в грязи вся: что ее на зуб, что ли, пробовать?
— Да ведь вам сказано: направо — хорошая, налево — плохая. А вы что?
— Да ведь это как стоять… Ежели туда передом — будет направо, а ежели задом, выходит налево.
Во двор вбежал какой-то человек с напряженным и растерянным выражением лица.
— Вам что?
— Извините, уборная где тут?
— Вы грамотный или нет? На воротах, кажется, ясно написано, что общественной уборной не имеется, — сказал комендант.
— А я было на ветерок бежал…
— Он «на ветерок» бежал. Тут, брат, этот ветерок по всей улице гуляет. Этак за три версты сюда будут прибегать.
Заблудший сконфуженно скрылся.
— И как на грех площадь близко, — сказал рабочий в кожаной тужурке. — Как базарный день, — народу съедется пропасть; настоятся там за день, так не отобьешься: они все сюда, как мухи на мед.
Комендант встал с бревна, на которое присел было отдохнуть, и, подойдя к подвалу, крикнул:
— Ребята, ну, как у вас там?
— Страсти господни.
— Где тут хорошая? — послышался голос из подвала.
— Направо хорошая, налево плохая.
— А как направо: задом к двери или передом?
— Задом…
— Ну, значит, направо.
— Мать честная, а мы налево навалили.
Комендант бессильно махнул рукой и сказал:
— Черт с вами, валите, куда хотите, она все равно нас доконает, и задом и передом.
На платформе маленькой станции в ожидании поезда сидело несколько человек: малый лет двадцати в клетчатой кепке и теплой куртке с хлястиком, рабочий в кожаной куртке и человек в брезенте.
Малый в кепке грыз семечки и выплевывал очистки на доски платформы.
— Что ж ты соришь-то! — сказал рабочий, посмотрев на него.
— А что ж, подметут…
— Дурацкая голова, за всеми и подметать?
— Они за это деньги получают.
— Вот упорный человек-то, — отозвался человек в брезенте с мешком, сочувственно слушавший замечания рабочего.
— Не упорный, а просто мы уже привыкли, как свиньи: где посидели, там после себя навоз и оставили.
— Что в самом деле, будет тебе сорить-то, — сказала одна из женщин в платочке, — уж теперь ребят к чистоте приучают, а ты, вишь, дылда какой, этого не понимаешь.
— Да уж это в плоть и кровь у нас въелось, — сказал рабочий. — И отчего, скажи на милость, ни один народ, должно, в такой грязи не живет, как мы? Вон в Москве урны везде для окурков наставлены, а иной раз видишь, идет интеллигентный человек с папироской, докурит, потом оглянется и бросит окурок на тротуар — лень ему до урны донести.
— Этот хоть оглядывается, а другие сидят рядом с этой урной и на пол бросают, — сказал человек в брезенте, — потому уж спокон веков привычка такая: поел — бросил, понурил — бросил.
— Ну что ж, хорошо это, словно свинья посидела, — сказала одна из женщин, обратившись к малому и указав на просоренную очистками платформу.
— Ему хоть кол на голове теши. Теперь что-то плохо смотреть стали, а прежде, как только штраф за сор ввели, сколько народу нагревали: окурок бросит — готов, плати рублевку. Я бы не рублевку, а трешницу наложил, чтобы лучше помнили. А то это вроде как вторая природа, — сказал рабочий.
— Да, уж насчет сору и грязи наш брат первый человек.
— Возьми хоть нашего брата рабочего. Зайдешь в местком, сидят все в шапках, на столе всего навалено, везде окурки, грязь, курят, плюют, окурки бросают. Только вот в клубах чистоту строго держат.
— Небось, штраф?
— Штраф, первое дело.
— И никаких объяснений?
— Никаких! Ты ему объясняешь: нехорошо, мол, сорить, так он с тобой в рассуждения ударится, не хуже вот этого, — сказал рабочий, кивнув на малого, — а как сказал ему: ну-ка, плати, так куда твои рассуждения, куда весь форс денется!
— Да, это средство верное.
— Нас только этим и можно брать.
— Ну что ж, тебе легче стало от того, что ты насорил туг? — сказал рабочий, закуривая папиросу.
— Легче, — сказал малый. — Что ж, я и буду полны карманы очисток носить?
Из вокзала вышел милиционер в шинели внакидку и пошел по платформе. Проходя мимо сидевших, он остановился:
— Кто это набезобразничал?
Малый побледнел и так и остался с подсолнухом во рту, который он только что разгрыз.
— Это все он наработал, — сказал рабочий, — мы ему тут целые лекции прочли, а он в то время и еще горсти две слущил.
— Плати, — сказал коротко милиционер и полез во внутренний карман шинели за книжкой с квитанциями.
— Я больше не буду, дяденька, — заговорил малый, — я забыл, что нельзя.
— Ничего, лучше будешь помнить, — отозвался рабочий. — Вот, ей-богу, до чего хорошее средство: десять человек ему сидели говорили и уговаривали — ничего, а подошел один, и не спорит, только прощенья просит.
— Так только и можно обучить, — сказала одна из баб, — этот хоть озорничает, а другой просто по привычке валит все около себя.
