Полная дама, тяжело дыша, обратилась к стоявшим:
— Скажите, пожалуйста, для чего это каждый день меняют остановки?
— Для удобства публики… — огрызнулся интеллигент в очках.
— Зачем-то еще много промежуточных остановок отменили.
— У них буква «А» скоро вовсе без остановки по бульварам будет ходить. Кто сядет — тому премия.
Полный человек в шляпе, подбежав, растерянно посмотрел на табличку с номерами.
— Что это?.. Разве двадцать девятый здесь не ходит?
— Еще вчера кончился.
— Ну, я на автобусе… Черт возьми, и автобусную перенесли! — И полный человек, придавив шляпу ладонью, бросился куда-то вперед.
— Вот взбегались-то, — сказал рабочий, покачав головой.
— Для толстяков теперь раздолье, — заметил парень в кепке, — бесплатная гимнастика. Денек так побегает, глядишь, сбавил кило два.
Подошел трамвай, и впереди толстой дамы кинулся откуда-то взявшийся сезонник с двумя мешками. Они у него были перекинуты на полотенце через плечо.
— Куда вы лезете! Вы последним подошли! — кричала полная дама, работая локтями в общей каше.
— Туда же, куда и все… — не кричал, а уже хрипел сезонник, так как и другой мешок перекинулся ему за спину и, оттягивая его назад, полотенцем душил за горло.
Вагон тронулся. Руки полной дамы соскользнули, она своей тяжестью оборвала целую гроздь пассажиров, висевших за ее спиной, и со всего размаха села в лужу.
Веселый парень схватился за затылок и сказал:
— Мать честная!.. Аж земля дрогнула!
Но в это время подошел еще вагон. Полная дама бросилась в него. Сзади на нее напирал штукатур, весь до ресниц белый от штукатурки.
— Не смейте прикасаться! Вы пачкаете! — кричала полная дама.
— Проходи, проходи! Сама хороша, вишь, как весь комод себе разукрасила.
И полную даму с грязным задом и белой спиной засосало внутрь набитого вагона.
— Утрамбуйте ее там покрепче! — крикнул парень и сейчас же заорал не своим голосом:
— А вон лупят двое, глянь, глянь!
Все оглянулись налево. По проезду бульвара шел полным ходом трамвай, а наперехват ему от прежней остановки во все лопатки с шапками в руках неслись два гражданина, один в черном пальто, другой в желтом, верблюжьей шерсти, и в больших калошах.
— Вот это рысь! — сказал с восторгом веселый парень и крикнул:
— Ставлю на гнедого в калошах!
Мещеров, заведующий, проходя по коридору, наткнулся на кучку сотрудников, которые стояли в уголке и, надрывая животы, чему-то смеялись.
Хотя это был непорядок, но заведующий, слывший великолепным человеком, не сделал им выговора, а, как бы по-товарищески заинтересовавшись, подошел и спросил, в чем дело, наперед уже улыбаясь. Сотрудники, захваченные за бездельем, смутились. Стыдно было хорошему начальнику показаться в некрасивом свете: за болтовней и смехом в служебные часы.
Тогда один, покраснев, сказал:
— Да вот, товарищ Мирошкин замечательные эпиграммы пишет. До того талантливо, что просто сил нет.
— Что вы говорите, это интересно! — сказал заведующий. — На кого и на что он пишет?
— Да на все и на всех. Только некоторые из них очень… с политической стороны… просто неудобно.
— Ничего, ничего, в своей семье можно, вы ведь знаете, я как раз отличаюсь «гнилым либерализмом», — сказал, улыбаясь, заведующий.
— Ну, Мирошкин, прочти, не стесняйся, товарищ Мещеров не взыщет строго, — заговорили служащие, обращаясь к молодому человеку в узеньком пиджачке с короткими рукавами, из которых далеко выходили его красные руки.
Тот, сконфузившись, стал быстро отказываться, но на него насели уже все, и он, откашлявшись, прочитал:
Заведующий, усмехнувшись, покачал головой, как качают при очень скользких вещах, и сказал:
— Остро, остро… А ну-ка еще что-нибудь. Про сотрудников есть?
— Есть, — сказал автор, поднял глаза кверху, подумал и сказал: — Вот:
Заведующий расхохотался.
— Это, конечно, Степанов? Пишет о пятилетке, а сам нет-нет, да продекламирует лирические стишки.
— Товарищ Мещеров, а Степанов ведь обиделся.
— Чего ж тут обижаться! Я не обижаюсь, когда про мое учреждение пишут. Как у нас люди самолюбивы! Других критикуют с удовольствием, а как самих коснутся, так и не нравится. Нет, знаете, у вас, несомненно, сатирический талант, его надо развивать, я с удовольствием вам помогу. Нам сатира нужна. А на меня есть эпиграмма?
— Нет, не написал еще, — сказал автор, покраснев. Заведующему показалось немножко обидно: как будто выходило так, что его персона так мало занимала собой внимание сотрудников, что о нем даже не подумали.
— Ну. когда напишете, тогда скажете, — сказал он, уже несколько холоднее обращаясь к автору.
Наконец однажды один из служащих, подавая ему утром на подпись бумаги, сказал с застенчивой улыбкой:
— А Мирошкин все-таки написал на вас эпиграмму.
— А, это интересно. Что же он не придет и не прочтет?
— Стесняется. И… боится.
