«Сколько лет тебя знаю, а ты не меняешься», – до сих пор стоял в его ушах голос Цезаря Мауроса. Но говорить о Лейле прежде было ни ко времени и ни к месту. Тогда надо было спасать свою жизнь, теперь же – другое дело.
Давид стучался до тех пор, пока дверь под его натиском сама не подалась вперед. Света нигде не было. Дом наполняла зловещая, заставлявшая трепетать тишина.
– Эй! – крикнул он чужим сиплым голосом. – Есть здесь кто-нибудь? Господин Маурос!
Давид зажег спичку и осторожно шагнул на первую ступень лестницы.
– Эй! – осторожно ступая, то и дело останавливаясь и прислушиваясь, вновь крикнул он. – Цезарь, это я, Рудольф Валери, ваш бывший должник! Отзовитесь, черт бы вас побрал!
Едва успев договорить, он похолодел и отпрянул – его нога наступила на что-то большое и мягкое. Как раз в это мгновение спичка обожгла ему пальцы. Не дыша, дрожа всем телом, гость прижался к перилам.
– Кто это? – едва слышно спросил он.
Неверными руками Давид зажег новую спичку и нагнулся. У его ног, выбросив полтуловища с площадки на лестницу, лежал исполинский труп. Он сразу узнал одного из ублюдков-племянников Цезаря Мауроса – его бычья шея оказалась безобразно распорота и густо обагрена запекшейся кровью.
Давид не знал, что ему делать дальше – немедленно убежать из этого дома или идти вперед. Чувствуя, как бешено колотится его сердце, он перешагнул труп и, нащупав ручку дверей, толкнул их.
Он вышел в коридор и сразу остановился – в конце коридора, на фоне слабо освещенной комнаты, стоял человек. Броситься назад гостю помешала одна странность – тот человек стоял и не стоял одновременно. Тень от него падала в коридор, но ноги его не касались пола – под ними блестел свет! Давид понял все шагов через двадцать – второй племянник Цезаря был повешен под косяком. Стеклянные глаза второго быка из одной упряжки испуганно таращились в коридор, словно там, в темноте, притаилось что-то страшное.
Обойдя повешенного, гость оказался в зале. Давид остановился у самого порога, не удивившись тому, что увидел. Комната, наглухо задрапированная бархатом, была покойна и тиха. В центре, на круглом столе, на серебряном блюде в бурой запекшейся жиже покоилась лишенная волос голова Цезаря Мауроса. Веки его были плотно сомкнуты, нижняя губа, чуть оттопыренная, открывала ряд нижних зубов. Казалось, голова спала. Тело Цезаря Мауроса, в смокинге, пропитанном кровью, расположилось тут же, в кресле. В том кресле, в котором Цезарь встречал своего карточного должника. Могучие руки хозяина дома лежали на подлокотниках. Блестели запонки на белоснежных манжетах, покрытых черными пятнами. В пальцах правой руки торчал окурок потухшей сигары, на мизинце мутно горел перстень Цезаря – дымчатый «кошачий глаз» в золотой оправе.
Давид подошел к столу. Рядом с подносом была записка. Не трогая ее, он прочел: «Спокойной ночи, Цезарь». Вместо подписи стояла всего одна буква «Н».
«Есть только один человек, способный на роскошь не отдавать Цезарю Мауросу долги», – вспомнил Давид слова Лейлы.
– Нарцисс, – прошептал он. Не без злорадства кивнул: – Прощай, боров!
Никогда еще Давид не был так осторожен, уходя из чужого дома! Тенью выскользнул он на улицу и поспешил прочь с места преступления. Лишь один раз он оглянулся на дом, где испытал столько унижения и страха. Запахивая плащ, Давид не смог скрыть злой усмешки.
Карл Пуливер настойчиво тормошил его за плечо.
– Который час? – не отпуская подушку, сонно пробормотал Давид.
– Скоро полдень. Я догадался, что ты придешь за полночь, и не стал будить тебя рано. Уезжая, старик сказал, что приедет к обеду, и не один.
Давид оторвал голову от подушки.
– И кто с ним будет? – нахмурился он.
– Откуда я знаю, – беззаботно пожал плечами Пуль. – Так что лучше встань и приведи себя в порядок. У тебя такое лицо, точно вчера ночью ты спускался в ад.
Давид слабо улыбнулся:
– А если вчера ночью я действительно спускался в ад?
Вздохнув, Пуль покачал головой:
– Не стоит делать это так часто. – Уже уходя, он ткнул пальцем в своего друга: – Смотри, чтобы старик не подумал, будто ты опять взялся за свое.
Давид потянулся – потолок его комнаты был залит солнцем. Но откуда пришло это чувство – яркое, упоительное? Избавление! Словно его клетка рассыпалась, кошмар закончился, испарился. Двери ада остались позади.
И он, Давид Гедеон, стал свободен?
Когда к парадному дома подъехал экипаж Баратрана, Давид стоял у окна гостиной, пылавшей от солнечного света. Оказавшись на тротуаре, Баратран галантно протянул руку и на его ладонь легла тонкая, в перчатке, девичья рука. А вслед за тем из экипажа выпорхнула девушка в шляпке и сером платье, подбитом мехом.
«Что это надумал старик? – рассеянно размышлял Давид. – Это и есть та гостья, о которой он предупреждал Пуля?»
Прямо с порога Баратран попросил молодых людей собраться в гостиной. Пятью минутами спустя он вошел туда, держа за плечо юную рыжеволосую девушку, почти девочку. Давида сразу поразили ее большие глаза – ясные, синие.
