У трапа ждет навороченная машина скорой помощи. Я таких даже в кино не видел — там внутри столько оборудования, как будто это космическая станция. Нас встречает команда медперсонала во главе с сопровождающим врачом и переводчица Юля. Вообще, переводчик — это обязательное условие в нашем случае, потому что Андрей совершенно не знает немецкого, да и на английском в медицинских терминах не разбирается. Да что там, их и по-русски сложно осмыслить. В договоре прописано, что переводчик будет сопровождать нас все время, пока мы на территории клиники, а находиться там мы, вроде как, должны почти постоянно. Поэтому и услуги переводчика стоят нехилых денег. Но чтобы переводчицей оказалась еще такая девушка… Эта Юля просто офигенная! Ей лет двадцать пять, или даже двадцать три, — когда девушка так красива, возраст вообще стирается. У нее светло-карие большие глаза, открытая улыбка и длинные волосы цвета скорлупы спелого лесного ореха. Я так понимаю, она русская, просто давно тут живет. Юля приветствует нас, пожимая руки, представляется с обворожительной улыбкой, и пока мы идем до машины, быстро что-то объясняет Андрею. Он слушает очень внимательно, периодически кивая, а я… Я, кажется, влюбился. С первого, мать его, взгляда. Ну разве так бывает, когда прилетаешь в чужую страну, чтобы сделать операцию другу своего отца!
— Сегодня будет тяжелый день, — говорит Юля, видимо, находясь под впечатлением от разбитого вида Андрея. — Много бумаг в больнице, много анкет, вопросов и осмотров для вашего друга. Это просто надо пережить. Дальше будет гораздо спокойнее.
Она улыбается, и я даже радуюсь, что мой отец не встанет у меня на пути, потому что такая девушка как Юля обязательно бы влюбилась в него, а он — в нее, и тогда у меня точно не было бы шансов. Не знаю, есть ли они сейчас, но, по крайней мере, есть надежда.
Мы приезжаем в эту суперсовременную клинику. Здесь все светлое, и стены, и потолки, и мебель. Такое светлое, что едва не приходится щуриться. И все так чисто — стерильно. Автоматические двери, через которые с легкостью скользят по идеально ровному полу носилки с больными и люди на колясках. На столах в стеклянных вазах — свежие желтые цветы. Нигде не торчит ни одного проводка, ни одной занозы в плинтусе. По дороге нам встречается несколько автоматов с водой, кофе, газированными напитками, шоколадками. Нас никто не просит надеть бахилы, хотя у меня возникает желание вообще снять обувь в такой чистоте. И главное — совершенно не пахнет больницей. Нет даже легкого запаха лекарств. На стенах везде картины с пейзажами, и мне даже кажется на минуту, что я ни в какой не больнице, а где-то в галерее современного искусства.
Доктор Дирк Лампрехт ждет нас в своем кабинете и приветствует улыбкой. Он пожимает руку сначала Андрею, потом мне. Он долго объясняет, что к чему, как все будет проходить, подробно останавливается на каждом анализе, на операции, дает Андрею заполнить целую кучу бумаг и дружелюбно подмигивает мне. Он вообще выглядит очень оптимистично и весело, как будто мы к нему зубы пришли лечить. Весь разговор идет, конечно, через Юлю, и отец то и дело крутит головой, переводя взгляд с доктора на нее. Половина слов не понятна даже на русском, и иногда Юле приходится объяснять, что они значат. Видно, она давно в медицинской теме и разбирается в диагнозах и симптомах не хуже врачей. Из всего разговора я понимаю, что Влада начнут уже сегодня готовить к операциям, которых будет две: на позвоночник и на головной мозг. Все это вызывает у меня дрожь в коленках. Они опять полезут к нему в голову, а у него и так на полчерепа с затылочной стороны огромный шрам, от которого меня каждый раз передергивает.
— Какие у него шансы после операции? — спрашивает отец.
Врач отвечает по-немецки, очень пристально глядя в глаза Андрею, а потом Юля переводит, что доктор Лампрехт не любит говорить о шансах, но если Андрей настаивает на каких-то цифрах, то вероятность полного восстановления процентов двадцать.
— Это самый пессимистический прогноз, — объясняет Юля уже от себя. — Доктор Лампрехт, если его вынуждают прибегать к числовым оценкам, предпочитает всегда придерживаться самого плохого сценария.
— То есть, — переспрашивает Андрей, — Двадцать процентов при самом плохом сценарии?
Юля кивает. Вот ведь, а наши врачи говорили ему — семь. Семь! И намекали на то, что не стоит тратить такие большие деньги. А тут — двадцать! При том, что этот Дирк Лампрехт прямо такой уверенностью пышет, и, слушая его «двадцать», начинаешь верить во все сто.
— Я не знаю, что вам говорили врачи в России, — продолжает тему шансов и процентов доктор в русском дубляже прекрасного голоса Юли, — как они оценивали…
— Семь, — перебивает Андрей. — При самом хорошем исходе. Не больше семи.
Дирк Лампрехт цыкает и качает головой, а Андрей выдыхает, обессилено роняет голову и упирается лбом в стол.
