— Мы пересеклись потом, несколько лет спустя, — продолжает отец. — Я стал спокойнее, взрослее, наверное. Мы долго сидели в баре тогда, говорили. Потом встретились еще несколько раз, и я понял, что ни с кем мне никогда не будет так, как с ним. Влад удивительный человек. Он всегда умеет успокоить, поддержать. Если бы ни его поддержка, я даже не знаю, что бы со мной было.
Я смотрю на Андрея и вдруг понимаю, что Влад его буквально собрал в свое время по кусочкам. И не собрал осколки и склеил, как ему нравится, а бережно восстановил исходник, почти затоптанный общественным мнением и моей матерью. Я вдруг всё вижу: все раны, стертые углы, ноющие шрамы. И я вдруг понимаю, что таким отцом, какого имею, полностью обязан Владу, что без него вообще ничего бы не вышло.
Вечером, когда мы приходим в больницу к Владу, тот уже спит. Медсестра говорит, что он устал от многочисленных проверок и анализов, так что не проснется до утра. Андрей расстраивается и не может этого скрыть. Хотя, думаю, он и не пытается. Слишком долго слишком многое он от всех скрывал. Сейчас-то точно можно передохнуть. Он сидит у постели Влада и держит его за руку. Гладит пальцы, проводит ладонью от локтя до кисти, что-то говорит. Я не слышу. Я стою у двери, и у меня все сжимается внутри. Я почему-то только сейчас начинаю осознавать, что если Влад не выкарабкается, то вообще неизвестно, что станет с Андреем.
Первая операция несложная. Так говорят врачи. Доктор, тот самый, который постоянно мне подмигивает, объяснил, что главная задача — восстановить связи между мозгом Влада и его позвоночником. Как я понимаю, мозг сейчас довольно вяло посылает импульсы двигательной активности и находится в состоянии глубокой апатии, а позвоночник напрочь отказывается эти импульсы принимать и вообще ведет себя безответственно. В общем, в организме все сломалось, перепуталось, все в каком-то шоке, и надо чинить.
Волосы у Влада только начали более-менее отрастать, и вот опять его, обритого, с ужасным шрамом, везут на операцию. Мы сидим в коридоре втроем: я, Андрей и Юля. Она по условиям контракта должна всегда быть с нами в такие моменты. Мало ли что — вдруг нужно будет переводить. Хотя доктор и два его ассистента уверяли долго и настойчиво, что операция несложная и неопасная, Андрей весь как на иголках. Как будто мы в самолете летим, честное слово! Места себе не находит, дергается. Тут уже вопрос не в том, чтобы скрыть свое волнение. Тут уж как бы волнение не сожрало его целиком.
После того, как доктор сообщает, что все прошло успешно, Андрей немного успокаивается. Конечно, расслабляться рано — впереди еще операция на позвоночник через три недели, а пока нам нужно себя чем-то занять.
Я был бы счастлив, если бы мне приходилось все время, пока Андрей сидит в палате Влада, ждать его в компании Юли, но отец отпускает нашу переводчицу. Говорит, что ей пока незачем тут торчать, и если что-то понадобится, он ей позвонит. Ну, прекрасно, думаю, и что мне теперь делать!
— Оставайся дома, — говорит Андрей утром. — Чего тебе таскаться со мной. Прогуляйся, займись учебой.
— Да у меня куча времени еще впереди на учебу! — ворчу. — Успею. А Юля сегодня придет?
— Нет.
— Может, ты ей позвонишь и пригласишь поужинать?
— Может, ты позвонишь по скайпу своей Вере и спросишь, как она там? — передергивает он.
— Она не моя! — отвечаю.
— Вот как, значит! — Андрей пристально смотрит на меня. — А мне казалось, ты влюблен.
— Да ну не знаю…
— Юр, — он кладет руку мне на плечо, — Юле двадцать семь. Юля с нами работает, и каждый ее час стоит денег.
— Ты так говоришь, как будто она проститутка!
Я складываю руки на груди и сверлю отца взглядом.
— Тогда я сам позвоню! — заявляю. — Что ты думаешь, она за ужин деньги будет брать что ли?
— Ты с ней на ужин пойдешь один?
— С тобой!
— Я не пойду.
— Ну что, трудно что ли! Ну просто как будто поболтать! Она же классная! Классная же?
— Классная, — кивает Андрей.
— Ну, пап!
— Не спекулируй! — он улыбается.
Все же ему невероятно приятно, когда я называю его так. Но у него стальной характер, что ни говори, его такими штуками не проймешь.
— Ну хоть на день рождения мой можно будет ее пригласить? — продолжаю настаивать.
— Посмотрим. Так ты остаешься?
Я остаюсь. Правда, мне в больнице торчать нет смысла. Я уже успел все там изучить. Даже наблюдать за людьми не так интересно — все лица примелькались. Кстати, что меня совершенно поражает, так это то, что тут никому нет дела до того, что Андрей гей. И не так нет дела, что все усиленно и демонстративно не обращают внимания, а, правда, как будто всё как обычно. То есть, у нас-то даже санитарки ко мне лезли, медсестры головы сворачивали. А здесь: подумаешь, мужчина приходит в палату к мужчине, держит его за руку, переживает за него. Здесь это как будто в порядке вещей, и никто никак не реагирует, никто не волнуется, что на меня это как-то плохо влияет.
