Мамин дом от нашего в двух шагах, но я не могла в таком состоянии идти домой к Энн Мари, мне надо было успокоиться, и я зашла в ближайшее кафе. Села за столик и заказала чашку кофе – тут подают старое доброе итальянское кофе с пенкой, без изощрений, как на Байерс-Роуд. Я зажгла спичку, прикурила. Правда, надо бросать. Глупо так получилось - я столько лет не курила, пока с этими нашими дрязгами опять не втянулась. Пепел мерцал на кончике сигареты, и дым, дразня, щекотал ноздри. Беда только в том, что бросать не хочется. Может, ограничиться одной сигаретой в день, или даже меньше – и вреда большого не будет. И тут я поняла, почему так сердита на маму. Она сказала, что я упрямая, не желаю сделать первый шаг. Что Джимми вернется, если я его попрошу. И, может, она права. Но, положа руку на сердце, я вовсе не хочу, чтобы он вернулся.
На самом деле я не хочу, чтобы он вернулся. Будто земля ушла из-под ног. Хорошо, что я сидела, иначе пришлось бы сесть. В кафе уже почти не осталось посетителей, только две старушки пили чай, и еще молодые ребята — две девушки и два парня – что-то между собой обсуждали. Если представить, что на них не вот эта одежда спортивного стиля, а нечто неоромантическое, – это вылитые мы с Джимми, с Полом и с той девочкой, с которой он встречался – Шелли, – почти двадцать лет назад. Мы тут сидели часами за чашкой кофе, а потом, как стемнеет, шли в переулочек с другой стороны кафе, чтобы тайно пообниматься. Молодые. Зеленые.
Слишком рано. Мама права. Когда мы с Джимми стали встречаться, мне было всего на два года больше, чем теперь Энн Мари. Если бы сейчас кто-нибудь всерьез стал ухаживать за Энн Мари, я бы его убила. Откуда тебе знать в четырнадцать лет, что тебе нужно? Или даже в двадцать?
Или, если на то пошло, в тридцать три. Откуда мне знать, что это не временно? Мы с Джимми столько прожили вместе — как я могу быть уверена, что не хочу, чтобы он вернулся? Сама мысль приводила меня в ужас – никак не думала, что однажды скажу такое. В конце концов, он папа Энн Мари – если он захочет вернуться, я соглашусь ради нее; но в глубине души я знала, что мне нравится быть одной. Пока я могла всем рассказывать, как он меня бросил, увлекся этими ламами, захотел найти себя, изведать просторы новой религии, и так далее, я могла спокойно жить, ничего не меняя, и не признавая тот факт, что мне хорошо и без него. Если забыть, конечно, про одно обстоятельство. Но оно, может, и не изменится, даже если он вернется.
Я купила стаканчик мороженого и направилась домой; шла медленно, не торопясь - в надежде, что Джимми к моему приходу уже не будет. Сегодня видеть его просто не было сил. Дом без него казался просторнее. Все те мелочи, которые мне действовали на нервы, когда мы жили вместе, теперь, как ни странно, раздражали меня еще сильнее. Казалось бы, должно было стать легче - но нет. Когда он моет посуду, он воду никогда не спускает и раковину не чистит – а ты потом заходишь на кухню и видишь жирную каемку грязи с остатками моющего средства. Жутко смотреть, особенно если уже все застыло. А потом спускаешь воду и видишь остатки пищи вокруг сливного отверстия, раздутые макаронины, кусочки овощей. Омерзительно. Разве так трудно спустить воду и протереть мойку? Когда я мою посуду, всегда чищу раковину, и тряпочку вешаю на краю, чтобы высыхала, а не бросаю в жирной холодной воде, на которую тошно смотреть.
Но вслух я об этом не говорила. Просто терпела - что поделать, это Джимми, он такой, и я его люблю, и наверняка что-то в моих поступках его раздражает не меньше. Ты уступаешь, тебе уступают.