— Ладно. Давайте только недолго. Ну что, идем играть в теннис?
Подобного я не никак ожидала. Переживала, как Энн Мари все это воспримет, что себе только ни представляла – что она расплачется, обидится, уйдет в себя, начнет меня обвинять, убежит – перебрала все варианты, но что она решит, будто отец ребенка – Джимми, - мне бы в жизни это в голову не пришло. А между тем, это самая очевидная мысль. В конце концов, о Дэвиде она ничего не знала, никогда его не видела и не слышала, чтобы я о нем упоминала. И Джимми по-прежнему рядом, внешне в наших отношениях мало что изменилось, разве только он дома не ночевал. Предположить, что однажды мы помирились, и теперь ждем ребенка – что могло быть естественней?
Мне все не удавалось поговорить с Джимми наедине, пока Энн Мари не ушла в магазин.
— Джимми, это ужас. Что будем делать? Энн Мари думает, что он твой.
— Да уж. Она как принялась плясать и обниматься – я опомниться не мог.
— Что будем делать? Рассказать-то придется. Только теперь будет труднее.
— Верно. Она такая счастливая.
— Хочешь, я сама ей скажу?
— Нет, все-таки, лучше, чтобы мы оба.
— Когда?
— Не знаю. Послушай, давай до завтра отложим. У меня сегодня сил уже нет. Давай завтра поговорим.
В шесть вечера у Энн Мари зазвонил мобильный, из чего можно было заключить, что случилось нечто чрезвычайное - обычно они друг дружке сообщения шлют.
— Ниша?.. Да ты что!.. Серьезно?.. Когда?.. С ума сойти!
Энн Мари повисла у меня на шее:
— Нише звонили с Би-Би-Си. Мы прошли отборочный тур!
— Энн Мари, это просто чудесно.
— Даже не думала, что нам так быстро сообщат.
Она снова затараторила в трубку и вышла на улицу, где сигнал получше, – а может, не хотела при мне говорить - не знаю. Потом вернулась.
— Как здорово, доча. И что теперь? Много народу во втором туре?
— Двадцать участников, а для записи альбома выберут десять. Но все двадцать записей прозвучат по радио и в телепередаче. Нашу музыку передадут по телеку!
Лиз сидит на оранжево-лиловом полотенце, которое мы всегда берем на пляж, и, сдвинув солнечные очки на макушку, наносит на ноги защитный крем. Я захватил ведерко и лопатку, но Энн Мари, разумеется, уже не в том возрасте, чтобы лепить замки из песка, поэтому она гордо загорает на полотенце рядом с Лиз. Вот Лиз поворачивается к ней и втирает ей крем в шею пониже затылка. Я сижу немного поодаль, ближе к воде, где песок влажный — там уже можно что-то лепить. Рою канаву и отбрасываю песок в кучу. Сегодня не так много народу; несколько малышей резвятся в воде, группы отдыхающих сидят у кромки песчаных холмов, загорают, читают газеты, смотрят, как бегут облака по небу. Тут почти нет дождей, кроме редких ливней, от которых только воздух чище и цветам веселей. Я понимаю: кто-то попадает сюда и в дождливую пору, но мы приезжаем уже не первый год, и нам пока что везет.
Энн Мари натягивает поверх купальника футболку и шорты и бредет ко мне.
— Пап, я в кафе, куплю себе мороженого. Тебе принести чего-нибудь?
В кафе у нас тусуется молодежь.
— Нет, доча, не надо.
— Ну пока.
— Пока.
Она уходит, а Лиз поднимается и идет по пляжу в мою сторону. Еще ничего не заметно, совсем ничего, но она движется иначе, несет себя по-другому. Может, я все выдумываю, может, ей просто мешает песок, но походка стала медленнее, более плавной, как у негритянок, которые несут на голове кувшин. Вдруг я представил, какой она будет через три месяца, — округлый живот, широкое платье, — и тошнота подкатила к горлу. Как можно было это допустить? Я один виноват. Если бы я не был таким слепым, если бы понял, как она хочет ребенка… Опять мне становится дурно, и мысленно я вижу: вот она — высокая, прекрасная, грудь полная и тяжелая, глаза мягкие и радостные, а на руках малыш. Тошнота отступает, и что-то больно колет внутри. Он должен был быть моим.
— Помочь?
Лиз присела на корточки рядом со мной и принялась копать канаву, скидывая песок в горку и прибивая его лопаткой.
— Джимми, нам надо поговорить, потом будет поздно.
— Согласен.
— Джимми, как мы поступим — что скажем Энн Мари?
Я гляжу на нее: она сидит на песке, ветер ерошит ей челку. Крашеные пряди уже почти выцвели, но кое-где розовый цвет еще держится; волосы светятся на солнце. Пляж у нее за спиной уходит вдаль, туда, где синее море и лазурное небо с белыми пятнами облаков. Как на фотографиях прошлых лет: другие прически, другая одежда, но то же самое море, то же небо, та же Лиз.
Я воткнул лопатку в песок.
— Я так хочу, чтоб он был мой.
— Я тоже.
— Мне кажется, он мой.
— Правда?
Я отложил лопатку и взглянул ей в глаза.
— Кто-нибудь знает, что это не мой ребенок?
Она смотрела куда-то мимо меня, поверх песчаных холмов.
— Ну, он знает, но он уехал в Америку. И не думаю, что расстроится, если я вовсе исчезну. А больше никто не знает.
— Ну и?
— Мы можем так поступить? Ты смог бы?
— А ты?
— Не знаю, Джимми. Я боюсь. Часть меня соглашается, но я все время думаю, что это самый простой выход и не самый правильный.
— Иногда самый простой выход и есть самый правильный.
— Сейчас вроде да, но потом все может страшно запутаться.