– Девочка моя, – мама делает шаг ко мне, выходит на площадку, обнимает.
Тело сводит от нахлынувшей истерики. Меня пробирает дрожь, но в маминых руках так уютно. Она тоже плачет, целует мои щеки, гладит по волосам. Как же ее не хватало.
– Идем в дом, родная, – отстраняется от меня. Хотя глаза полны слез,она улыбается, светится.
– Мам, я не одна, – перевожу взгляд в сторону дочки. Жду, когда мама тоже туда посмотрит. – Это моя дочка. Маша.
Краем глаза наблюдаю, как мамино удивление преображается в улыбку.
– Варя… Ну идем знакомиться, Маша.
Маша надувает губы, видит, что я плачу. Смотрит исподлобья.
– Все хорошо, малыш, – беру ее за руку, – это я от радости. Идем.
Маша идет, но за руку крепко держится. Не расслабляется. Я так давно тут не была. В коридоре другие обои, новый линолеум. В воздухе запах лекарств.
– Где папа? – тихо спрашиваю.
– В комнате.
– Злится?
– Я ему не говорила. Мало ли, приедешь, переживать будет. И он ничего не знает о том…
– Ань, кто там? –узнаю папин голос. Быстро разуваюсь и к нему.
– Папочка, привет.
Замирает. Смотрит в окно, не отвечает. Слышал меня. А сейчас как будто боится, что я ему мерещусь. Я столько лет не объявлялась.
Подхожу к нему. Опускаюсь на колени. Утыкаюсь лбом в его колено.
– Пап, прости.
И снова слезы. Когда я видела его последний раз, он был в реанимации. Вика рассказывала мне, когда он пришел себя, когда выписали домой. Все знала о нем.
Папа тяжело вздыхает.
– Пап, я не предавала вас, никогда не забывала. Мне нельзя было тут оставаться.
Держит все в себе. Кремень мой.
– Вот старый овен, как упрется, – мама за спиной на него ворчит.
– Ты хоть на внучку посмотри, – папа дергает головой, оттаивает.
Я смотрю на него снизу вверх. Он сильно постарел за эти годы. Морщины, что раньше были еле заметны, теперь глубокие. Глаза уставшие, без огонька. Но на Машу смотрит с улыбкой. Кладет тяжелую руку мне на голову и медленно гладит. Я уворачиваюсь и целую его.
– Я люблю тебя, пап. – поднимаюсь и обнимаю его. – У меня всегда только один папа был, это ты. Другого я не знаю.
Он быстро моргает, пытаясь тоже не заплакать.
– Пап, ну прости, – откуда-то силы берутся и настойчивость, может, мама и Маша за спиной помогают. Лишать его внучки я не хочу. Наоборот. Он такой интересный и классный.
– Ты дочку три года ждал, чтобы молчать! – Наседает на него мама. – Хотел же увидеть на старости. Вот любуйся. Слово хоть скажи.
Папа сжимает мою руку, целует.
– Как назвала? – тихо спрашивает и кивает на дочку.
– Маша. Мария.
– Отец кто?
Я замираю. На маму оборачиваюсь.
– Какая разница. Внучка и внучка. Главное, что мама наша.
Потом об этом.
– Маш, иди сюда, – зову ее, – Маш, это твой дедушка Саша.
– Дедуска?
– Да, дедуска, – улыбается папа. Слова ему с трудом даются. Но все же он говорит.
– Варь, – мама наклоняется ко мне, – он медленно говорит после той болезни.
Как удар в грудь ее слова.
– Так, а может… врачи нужны.
– Ленится он уже по врачам ходить и упражнения делать не хочет.
Папа протягивает руку к вазочке и дает Маше оттуда одну конфету.
– Ааа, пасиба, – вытягивается и заглядывает, что там еще осталось. Папа усмехается. Дает еще одну конфету. – Ма-ма тво-я то-же кон-фе-ты лю-би-ла.
– Не надо ей больше. А то она всю вазочку съест и глазом не моргнет.
– Пойдем на кухню, посидим там, – зовет мама.
Папа медленно поднимается, берется за тросточку. Постарел сильно. Движения уже не те, сидит много. Хотя пару лет назад еще оперировал. Весь стол в газетах, книгах. Он не изменяет себе. Книги, статьи по медицине. У него столько знаний в голове и опыта, а передать и не может теперь.
– Машенька, давай я тебе Катины игрушки покажу.
Мама отводит Машу в зал, я веду папу на кухню.
Пока жду маму, набираю Жене сообщение, чтобы не ждал меня. Все хорошо.
– Варя, ты, может, поешь?
– Нет, мама, спасибо. Чаю если только.
– Варюш, мне Рома звонил днем, – мама расставляет чашки.
Рома это вообще запретная тема. Как слышу его имя, так глаза опускаю.
Беру чайную ложку, кручу в руках. Ногтем пытаюсь соскрести потертость.
– Простите меня, – не хватает силы духа поднять глаза. – Я не теряла память. Я все помню. И всегда помнила вас. – Папа вздыхает, но я все равно боюсь посмотреть на него и увидеть в его глазах разочарование. – Но тогда период такой был, – топлю взгляд в кружке с чаем, – все, кто приходил в больницу, утешали и говорили, что мне лучше уехать, что я всех позорю, что тут опасно.
– Варь… мы не это имели в виду, не хотели, чтобы ты навсегда уезжала. И скрыли про удочерение, чтобы ты не чувствовала себя чужой. Ты наша дочка. Всегда ей была. Если бы мы знали, что ты это так воспримешь, раньше бы рассказали. Но чтобы ты только не уезжала.