Роман
– Он пришел в себя. Поедешь? – звонит Юра.
– Я надеялся на другое, – не скрываю своего разочарования.
Юра усмехается в ответ и говорит адрес, где меня ждет.
Если бы отец умер, это решило бы все проблемы и не создавало новых. Я бы продал все к чертям, а так не знаю, что с этим делать. Ему срок грозит за все его дела, но он с его связями выкарабкается и из этого. Если конечно, будет в состоянии.
Встречаемся через полчаса под дверями больницы.
– Нас пропустят?
– Нас. Пропустят.
– Я понял.
Все строго, но у Домбровского везде связи.
– Держи, чтобы я его там же не придушил.
Кивает, заходим в больницу. Поднимаемся на нужный этаж. Я даже не интересовался, где он лежит и как он. Сын своего отца. Он бы тоже не интересовался.
Сначала идем к лечащему врачу.
– Саша говорит, что с его травмами вообще будет чудо, если он выживет и сможет функционировать сам.
А я и не хочу, чтобы это “чудо” наступило.
– Ну… мне, как ты понимаешь, от этого ни холодно, ни горячо. Для меня он чужой человек. Но как тот, кто угрожал жизни людей – он преступник.
Врач предупреждает, что ему нельзя волноваться, но увидеть родных и их поддержку это то, что ему надо. Я не спорю. Тем более такая новость, нашелся его второй сын. Он счастлив должен быть теперь. У него в результате падения перелом позвоночника в двух местах, кровоизлияние в мозг, нарушена речевая и двигательная функция. Нам можно зайти на пару минут.
– Не против, если я расскажу ему правду? – поворачиваюсь к Юре, когда идем в сторону палаты. – Хочу, чтобы ему не скучно было в его мыслях.
– Да… – тянет время, похоже, не особо желает, – как хочешь в общем. Не думаю, что это мне как-то навредит.
Заходим с Юрой в палату, тут охрана, чтобы не сбежал. Хотя куда ему… Его бы мог кто-то вытянуть отсюда и спрятать, но кто будет это делать без указаний, а он указаний дать не может.
Юра показывает корочку и просит охранника оставить нас. Ему, по правде, для репутации и не надо, чтобы знали, кто у него родственник, поэтому я тоже молчу, жду, когда останемся наедине.
Смотрю на худощавое бледное лицо. И не жалко его. Вроде отец родной, вроде как переживать за него должен, а он своим отношением убил все эти человеческие качества.
– Здравствуй, па-па.
Он распахивает глаза. Странно, что эту способность он не потерял.
Знаю, как он терпеть не может этого “папа”. Отец, еще кое-как принимал. Или Николас. Но называть родного отца по имени уже для меня было неприемлемо.
Даже сейчас он смотрит на меня так, будто я первый предатель на земле и меня расстрелять мало.
– Болит?
Он раскрывает рот и хочет что-то сказать, но получается только открывать губы.
– Спорим, ты мечтаешь, чтобы на твоем месте оказался я? У тебя же дел так много…
Сжимает губы, как получается.
Угадал.
– У меня столько новостей за эти дни, жаль, – пожимаю плечами, – что с тобой не обсудить это. Представляешь, я нашел брата. Да! Ты думал он умер… вернее, ты говорил мне, что он умер. А нет. Живой. – Округляет глаза. – А знаешь, кто он? – Смотрит на меня. Ждет. Я перевожу взгляд на Юрку, ловлю его взгляд. Он на отца. Когда я возвращаюсь к отцу, он на Юру смотрит.
– Смешно, да? Или драматично? У главного преступника города сын – прокурор.
Отец распахивает сильнее глаза, часто дышать начинает, пульс на приборах ускоряется.
– Ты, когда сына выбирал, не того выбрал. А тебе говорили, бери двух… – он напрягается всем телом, пытается что-то сказать и сделать, но ничего не получается. Только глаза темнеют от ненависти, которая его переполняет.
– Я врача вызову, – предупреждает Юра и идет к двери.
А мне нужна эта минута наедине.
– Ты, сука, убил женщину и заставил меня всю жизнь верить, что это сделал я. Я твой дом переверну, сейфы повскрываю, но найду доказательства каждого твоего преступления. Ты за Аню ответишь. И тебе лучше самому сдохнуть. Потому что молится за тебя я не буду. И лучших врачей искать тоже. Как ты там говоришь? Побеждает тот, кто готов идти до конца? Сражайся за себя. Иди до конца. Только тебя там ждет тюрьма, пожизненное заключение и инвалидное кресло. – ненавижу себя, я часть его в этот момент, часть его воспитания и установок, но с ним по другому нельзя. – Я тебя ненавижу. Распродаю все, на что у меня хватит твоей доверенности и меняю фамилию. Ты будешь последним Бергманом.
В палату вваливается толпа медиков, меня оттягивают в сторону, выталкивают в коридор.
Последнее, что вижу, как у него от скачка давления закатываются глаза, ему делают реанимацию. Уйти бы… но я жду результаты.
– Подскажите, в какой палате Николас Бергман? – слышу знакомый голос и оборачиваюсь. Юля.
– К нему нельзя.
– Ты что тут делаешь? – окликаю ее.
– Рома? – оборачивается и теряется. Как будто мы не должны были с ней тут встречаться.
– Рома. Зачем приехала.
– А что, я не могу твоего отца навестить?
– Что-то, когда я лежал в больнице, ты ко мне не бегала, – она молчит и стискивает губы. Осознание того, что их связывает что-то, что-то даже большее, чем я думаю, вымораживает. – Ты спала с ним что ли?
– Нет! – тут же восклицает, но щеки вспыхивают, дыхание учащается.