Украшенная памятью, квартира ещё комфортнее. Даже пустая, – настолько, что каждый звук гуляет многослойным эхом по комнатам, – она всё же уютнее, чем тогда.
Из-за особенностей рельефа стук колёс следующих мимо станции «Курсавка» поездов усиливается многократно; звуковые волны, тесня одна другую, входят в резонанс и, досылаемые в ушные проходы кумулятивной струёй через открытые окна, отдаются прямо в затылке. Акустика пустой спальни только усиливает эффект: ощущение, что поезд – вот он! Прямо за окном.
Всегда успокаивало.
Во всё время, пока мы жили здесь, случалось, что я подолгу не мог уснуть. И тогда, в ожидании очередного состава, я ложился на спину, закрывал глаза и просто вслушивался, как из глубины южной ночи приближаются, перестукиваясь между собою, волшебные молоточки.
Вверх по Мельничной поднимались автомобили, сворачивая на ул. Титова. Каждый раз при этом их передние фонари разыгрывали в моей комнате световое представление: по потолку плавно, черезо всю залу, протекали яркие полосы света, секомые распорками оконной рамы и плетёными узорами тюли. Ценность этих наездов была тем выше, чем дольше, мучаясь бессонницей, приходилось их ожидать.
В январе девяносто пятого машин по ночам стало больше, и я уже не ждал света на потолке с таким интересом, как раньше. Та же участь постигла потом многие вещи: всё, что радовало, заставляя томиться ожиданием, предвкушая, вдруг теряло всякую ценность, появляясь в избытке.
Из открытых окон автомобилей раздавались незнакомые мотивы.
Четыре дня и три ночи
– Холодно!
– А… да. Резко холодает. Особенно в мае. Знаешь, как только солнце заходит – сразу зуб на зуб не попадает.
– Отчего так?
– Холодный воздух с вершин. Cпускается вниз – и всё. Сюда бы в июле или августе ехать. Тогда снега меньше, теплее. Но всё равно ночью – дубак! Это ещё что… завтра утром выйдешь из палатки, пройдёшь к речке зубы чистить, вот тогда я посмотрю на тебя.
– Холодная вода, да?
– Градуса два-три. Аж зубы сводит! Руки немеют уже через несколько секунд.
– Вот это да!
– Помоги. Нет, вот здесь бери, давай развернём. Ага.
– А что подстелешь?
– Травы нарублю.
– Помочь?
– Помоги. Нож в рюкзаке. Нет, в боковом.
– Мне так хорошо здесь, рядом с тобой!
– Проголодалась?
– Ну… наверное, – да.
– Поставить кофе?
– Нет. Лучше чай. Там купаты есть. Давай зажарим?
– Тогда дай мне час, я всё сделаю.
Продукты я сложил у задней стенки палатки; то, что могло испортиться, было завёрнуто в пакет и снесено в реку. До наступления темноты собрал дров, – пока из расчёта на ближайшую ночь и следующее утро.
Палатка стояла у реки, – в месте слияния Софии и Орлёнка. Шум воды сильно давил на уши, но уже на следующий день как-то гармонично слился с окружающим пейзажем и больше слух не напрягал. Ночь наступила быстро. Впрочем, как и всегда на юге.
К тому времени в лагере пылал костёр, обложенный камнем. Было тепло. Она грелась у огня, изредка проворачивая два шампура с нанизанными на них колбасками. Была очень милой в своей толстовке под капюшоном. Корец нашёлся в рюкзаке; среди продуктов – упаковка кофе. Аромат из раскрытой мною пачки приятно защекотал ноздри.
– А как же спать? – предупредила она мои намерения.
– Усну, как убитый. Я так устал за день, что могу себе позволить.
– Я бы выпила чаю.
– Сейчас или потом, вместе с колбасками?
– И сейчас, и потом – вместе с колбасками.
– С моей колбаской?
– Нет. Твою колбаску я запивать не стану!
– Ну, тогда сейчас сделаю.
За водой спустился к реке. Пробирался на ощупь, ободрал плечо о ствол сосны. Тем же путём вернулся обратно. Через десять минут вода кипела, удивительно пузырясь и шипя на раскалённых краях корца. Из рваных, что твои джинсы, облаков всё чаще проглядывала луна, высвечивая через дыры. Сгущённое молоко, обильно добавленное в кофе, свернулось. Неприятно.
– Сколько не пил сладкий кофе, – столько бы ещё не пил.
– А зачем сделал?
– Не знаю. Соскучился. Молоко сворачивается. Как ты завтра утром будешь пить кофе без сахара?
– Пускай сворачивается. Что, прям совсем ужасно?
– Попробуй.
– М… ну, – ничё. Пить можно.
– Смотри, тучи расходятся.
– Хорошо.
– Давай научу пить чёрный кофе?
– Не. Я уже зелёный чай без сахара учусь пить четвёртый год.
– Ты?
– А что?
– Ты – хитрая, хитрая, рыжая лисица, ясно?
– С чего это вдруг?
– Потому что ты вообще теперь не пьёшь зелёный чай!
Она весело, искренне закатилась смехом и, сквозь приступы, выговорила:
– Зато я выполнила обещание!
Пять лет назад так же смеялась моим шуткам. Всегда откровенно. В голос. Тогда я процитировал ей Джойса, сказав: «Веселье и смех – путь к постели». Рассмеялась ещё громче. Дурная! Пробовала перевести тему. «Какие девушки тебе нравятся?». «Всё равно. Лишь бы дали».
– Действительно, с тех пор, как мы договорились, что ты не станешь больше пить улун с сахаром, я вообще не помню, чтобы ты пила зелёный чай.
– А ты прям заметил, да?
– Конечно. Ладно: давай придумаем, как будто я не загадывал, чтобы ты научилась пить зелёный чай без сахара?
– Ну, – не-е-ет, – произнесла она, – я проиграла, поэтому выполню твоё желание.
