— Я выкинул его! — прохрипел поспешно Финеас и заглянул в глаза Лорда, он не врал. — Я выкинул его в речушку за этим домом. Замахнулся посильнее, метился туда, где поглубже. Течение не очень сильное, но достаточное, чтобы амулет смыло далеко отсюда…
— Скажи мне, Финеас, какой в этом был смысл? — спросил Том, искренне не понимая оснований для подобного столь глупого поступка. — А ведь ты мог стать первым после Абраксаса. Ты мог получить мое расположение, поднять и себя, и своего брата над всеми прочими.
— Какой смысл, — горько скривился Финеас, — а какой смысл в том, чтобы убивать своих сторонников? Какой смысл в том, чтобы… — он резко замолчал, глядя в совершенно непроницаемое лицо господина. — Вам этого не понять… теперь я знаю точно. Вам же плевать на всех. Люди для вас — всего лишь пешки, которые надо правильно расставить на шахматной доске. Но люди — не бездушные големы!
— Какая сентиментальная речь, — презрительно выплюнул Том, — вот уж чего от тебя я никак не ожидал.
— А что вообще вы ожидаете от своих сторонников, кроме необоснованной жестокости! — терять было уже нечего, и можно было высказать наболевшее в лицо монстру, на благо которого ты так бессмысленно отдал несколько лет своей жизни, к ногам которого положил десятки чужих жизней. — Я убивал ради вас, врал ради вас, выполнял каждое поручение, словно бы это действительно было важно. Вы запудрили всем мозги, вы залезли в наши головы громкими речами и изящными фразами. Вы пообещали нам власть и богатства, и мы все вам поверили, как какие-то маленькие дети… Теперь я понимаю, что ошибся, вверив в ваши руки свою волю.
Финеас тяжело дышал. Резко дернувшись, он разорвал левый рукав своей рубашки и сжал предплечье, на белой коже которого так неестественно выделялась татуировка, значившая куда больше, чем просто какой-то рисунок, волей случая оказавшийся на его теле. Это была метка. Именно так она и зовется. Но метка — это лишь знак подчинения. Метка — это рабство. Финеас скрипнул зубами от злости и безысходности. Терять было уже нечего, но есть ли смысл в его речах, если этого бездушного создания они никогда не достигнут. Слова не могут затронуть то, чего нет…
— Я, подобно всем чистокровным, был глупым слепцом и не понял сразу, не распознал в вас того, кем вы на самом деле являетесь, — глухо добавил Финеас.
— И кем же я являюсь? — скучающе поинтересовался Том, удивляясь самому себе, что продолжает слушать нелепые мысли более не интересного ему человека.
— Монстром, — ничуть не испугавшись, ответил Финеас, — которому чужды все человеческие чувства. Вам не ведомы любовь и сострадание. Вам никто не нужен. Но вы хороший актер, пользующийся чувствами других. Вы размениваетесь ими, как монетами. Манипулируете сознаниями. Вы обещаете каждому то, что он хочет, вы изо всех сил доказываете, что способны осуществить любую мечту, но все это лишь ширма для ваших собственных желаний, от которых веет беспросветной тьмой.
— Кажется, ты сам не понимаешь, о чем говоришь, — качнул головой Том, но так и не прервал этот странный поток накопившихся в его сторону признаний. — Разве я не дал вам то, что вы хотели? К тому же, не понимаю, что тебя так задевает. Все люди эгоистичны. Вы согласились идти за мной, преследуя свои алчные цели, я согласился помочь вам, преследуя свои. Равноценный обмен.
— Не равноценный! — возразил Финеас. — Мы видели в вас способного лидера, который не только может трезво оценивать ситуацию, ведя историю жесткой рукой, но и действовать исключительно во благо нам! И какое-то время это действительно было так… Но теперь… теперь все встало на свои места. Ваша игра, Милорд, дала трещину… Все мы для вас всего лишь дойные коровы. И для чего! — Финеас вдруг хрипло рассмеялся, в его глазах мелькнула непонятная, сумасшедшая искра. — Для того, чтобы один никчемный полукровка смог удовлетворить свое гнилое эго!
— Да как ты смеешь! — прошипел, точно рассерженная гадюка, Том. Глаза его налились багрянцем ярости. Сжав палочку, он с особым удовольствием пустил в жалкого предателя несколько десятков разнообразных пыточных заклинаний. О, крики и хрипы Селвина стали усладой для его слуха, но… чёртова застывшая улыбка превосходства на его губах никак не сходила. Том прервал заклинание, шагнул к хрипящему на полу мужчине и вздернул его за грудки. — Я никчемен, по-твоему? Я! Я способен творить такое волшебство, о котором вы, зарвавшиеся потомки древних родов, погрязшие в самобичевании и упустившие из рук настоящую власть, можете только мечтать! Я! И только! И вы преклонили предо мной колени! Сами! Потому что вы не способны вернуть то, что утратили, без моей помощи! И я никчемен?!
