— Убирайтесь к чёрту! — верещит она, будто её режут тупым ножом, а потом как двинет коленом, точнёхонько попадая мне прямо между ног. Согнувшись в три погибели возле неё и скорчившись от невыносимой боли, я могу некоторое время лишь кряхтеть, пыхтеть и материться, окликая "её мать" на чём свет стоит. — Я вызвала полицию! Слышал? Вали отсюда! Нечего рассиживаться!
С горем пополам приподнимаюсь с колен, и не успеваю я опомниться, как мне моментально прилетает маленькими кулачками сначала по черепушке, а затем и по лицу.
— Получай! Небось, ты же и спёр мою сумку! А ну, козлина, покажи мне свою харю пропитую!
Я перехватываю её руку, дёргаю за неё с силой. На всякий случай разворачиваю её спиной к себе и прижимаю к груди, чтобы больше не распускала свои конечности.
— Надь, да успокойся же ты, — хриплю я ей на ухо и, слегка откинувшись назад, включаю в коридоре свет. — Это же я. Максим.
— Да хоть сам Господь Бог, это ничего не меняет! Отпусти меня, бандюган! — судорожно дышит она, не прекращая брыкаться, но вдруг замирает на месте. — Постой-ка, Максим? Максим! Да ну тебя! Чтоб мне провалиться! — она резко разворачивается и как только мы встречаемся взглядами, Надя ахает и в ужасе прикладывает ладошку к своему рту. — Оюшки ой! Пп-прости…
— Не страшно. Прилетало и больнее, — сдавленно произношу.
Я потираю скулу, куда прилетело, параллельно ощущая неимоверный дискомфорт между ног, что даже звон "бубенцов" стоит в моих ушах, если прислушаться. Удар у неё поставлен отменно.
— Я же подумала, что в квартире грабители. Думала, они выследили меня.
— Моя вина. Надо было позвонить, прежде чем заявляться в такое время.
Надя прочищает горло, я, наконец, выпускаю её из рук.
— Синяк, скорее всего, будет на щеке, — с досадой говорит. Она отходит от меня на пару шагов в сторону кухни, — Сейчас принесу лёд.
Пользуясь случаем, я изучающе прохожусь по ней с ног до головы. Моё сердце враз ухает и проваливается в пятки. Оно вдребезги разбивается об пол.
— Где ты взяла эту пижаму? — настороженно спрашиваю я, и чувствую как по причине эмоционального взрыва мои глаза наливаются кровью.
— Так в шкафу. Я постирала всё своё, — с застенчивой улыбкой на лице указывает она на сушилку в ванной, где вывешены её вещи. — Мне нечего было надеть, вот я и решила на время воспользоваться этой пижамой. Просто я тебя уже не ждала. Ты же не против?
Сам не нахожу настоящих причин своему негодованию, но внутри меня набирает обороты настоящий пожар.
— Против! Снимай! — надвигаюсь на Надю, практически дойдя до точки кипения, а она молчит и непонимающе моргает своими огромными янтарными глазами. — Сейчас же!
— У тебя как вообще со слухом? — крутит она у виска. — Я же сказала, что постирала все свои вещи! Или мне голой нужно расхаживать перед тобой?
— А меня не волнует! Я сказал снимай! И впредь больше не трогай эти вещи!
На глаза Нади наворачиваются слёзы обиды, при виде моего безумия. За каких-то полчаса неволей я умудрился оскорбить сразу двух человек.
Вздёрнув подбородок и расправив плечи, она резкими движениями сначала сбрасывает широкие штаны, оставаясь в одних лишь цветастых трусах, а потом избавляет себя и от верха, но под ним нижнего белья я уже не наблюдаю. Скомкав вещи, она швыряет их мне в лицо. Так-то лучше, иначе я так и пялился бы на неё, стоявшей во всей своей наготе. Совсем уже стыд потерял.
— Да подавись ты! — дерзко выплёвывает она, обнимая себя руками и скрывая свои прелести за ними. — Чтобы я ещё раз повелась на твоё мнимое радушие!
С этими словами она залетает в ванную и с грохотом закрывает за собой дверь.
Откинувшись на стенку, я сжимаю в руках эту самую пижаму, в которой раньше ходила по дому Марина. Я подношу её к носу и вдыхаю. Нет… Первые месяцы эта бездушная вещица ещё сохраняла насыщенность её аромата, но столько времени прошло…. Она уже давно ничем не пахла, но теперь я ощущаю как от неё исходит приятный цветочный аромат… Надя так пахнет…
Какой же я болван…
Психолог настоятельно рекомендовал мне избавиться от Марининых вещей… От всего, что напоминает мне её, чтобы раз за разом не возвращаться к прошлому.
И что я сделал? Избавился практически от всего, но самые значимые вещи до сих пор берегу как зеницу ока…
Но это всего лишь вещи. Всё, что мне по-настоящему дорого должно храниться в моей памяти, — твердил мне психолог. И он прав.
Надя выходит из ванной. На ней мокрые джинсы и влажная футболка. Сгорбившись, она выключает в ванной комнате свет и подходит к входной двери, которую я заслоняю собой.
— Спасибо за всё, Максим, но я лучше пойду, — не отваживается глянуть она на меня, а мне в который раз стыдно за себя и за свой безрассудный поступок.
— Ну куда ты собралась?
— Подальше от твоих истерик! — говорит она моими же словами и приставляет палец к своему горлу. — Они у меня уже вот где стоят! Дай пройти!
— Надь, слушай, извини… Просто… — подбирая подходящие слова, сминаю в руках пижаму и протягиваю ей. — Переодевайся и постарайся успокоиться. Куда ты сейчас пойдёшь? Ночь же на дворе.
