— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал я. — Мне трудно понять Светлану. Я не знаю, что и думать. Она меня, после той памятной встречи у вас дома, избегает. Ты мне можешь рассказать, с чем это может быть связано? Что я сделал тогда такое, страшное, от чего она неожиданно во мне разочаровалась?
Алексей приподнял голову, взглянул на меня и, не останавливаясь, сказал:
— Андрей, все это сложно. Я вижу, она тебе нужна… На ходу, говорить об этом не стоит. Давай куда-нибудь зайдем. На трезвую голову я вести такие разговоры не в состоянии.
На улице, в сквере, как это делала большая масса трудяг — рабочих завода я пить не хотел. Да и вообще я был человеком не пьющим. Спортсмен — этим все сказано.
Я, предложил Зорову зайти в кафе. Он утвердительно кивнул. Мы взяли бутылку вина, закусок и сели в уголок за пластиковый столик без скатерти. Зал был полупустым. Видно не время. Интеллигентные места были для интеллигентов, а они оканчивали работу несколько позже.
Я налил Алексею полный стакан, себе чуть-чуть — на дне. Он возражать не стал. Выпил тут же залпом. Затем снова, едва я успел наполнить стакан. Только после этого у него развязался язык и он начал разговор. Мне не нужно было его ни о чем спрашивать. Я боялся, что мои вопросы лишь заведут Алексея в тупик. О чем бы он не говорил пусть даже о том, что касалось лично его, оно касалось и Светланы. Она не была для него чужой. Сестра — этим все сказано.
— Дурак я, вот кто? — сказал Алексей. — Жениться мне нужно было на своей девушке, из поселка. — У меня сразу же перед глазами возник образ Михаила Крутова. — Была ведь возможность. Вот бы и взял ее. Так нет же. Баба Паша не раз меня подталкивала, не послушал.
Он спешно рассказывал мне о своей жизни. Но до конца обо всем поведать не успел. В кафе вдруг стало шумно.
Зоров, окинул взглядом наполняющийся людьми зал, сказал:
— Пошли отсюда, не дадут. Поговорим где-нибудь в другом месте. У меня дома сейчас кавардак — ребенок без конца орет, жена на взводе, от тещи покоя нет. Я не могу тебя привести к себе.
Мы вышли из кафе, и пошли по улице.
— Я, не родной сын Филиппа Григорьевича, — продолжил Алексей. — Да ты, наверное, это заметил, хотя бы по его отношению ко мне, там за столом. Он мне всего на всего отчим. Мой отец пропал без вести на войне. Филипп Григорьевич с моей матерью Марией Федоровной встретился случайно. Он возвращался с фронта, и его друг-однополчанин из нашего поселка, уговорил заехать к себе в гости. Филипп Григорьевич заехал, рассчитывал побыть дня два-три, но задержался. — Алексей потер лоб, скривился и выдал:
— До сих пор никак не уедет. Я с ним часто ссорюсь. Он меня с детства не любит. У него любименькая — это моя сестра Светлана. — Парень замолчал. Мы шли вдоль улицы. Я ничего не замечал и подобно Алексею, когда он выходил из проходной — смотрел на землю, под ноги. Алексей раскрывал мне глаза.
— Я не обижаюсь на свою сестру. Она здесь ни причем. Виноват во всем Филипп Григорьевич. Он сам мучается, где-то далеко в Башкирии у него осталась семья, и нас мучает, помолчал, затем продолжил: — Я, если бы только имел силу, как у тебя, — Зоров на мгновенье отшатнулся от меня, всего осмотрел и продолжил, — давно бы его выгнал. Пусть катиться к себе на родину, к Аллаху или же ко всем чертям. Нечего ему здесь у нас делать. Мы без него жили бы лучше. А так, разве я, живу? — задал вопрос Алексей и тут же ответил:
— Нет! Думал, что меня спасет семья — вот женился. Не спасла. Хреново все, — слова он не выбирал. — Порой прямо невмоготу. Давно бы удавился. Но баба Паша будет плакать. Еще мать. Но она больше. Одно спасает. Я беру ноги в руки и в магазин. Затем — «наклюкаюсь» и мне легче.
Я укоризненно посмотрел на Зорова. Он поймал мой взгляд:
— Думаешь, я не понимаю? Пить мне нельзя, сердцем чувствую, до добра это не доведет, — сказал он и тут же, о что-то споткнувшись, чуть не растянулся на тротуаре. Но я успел, подхватил его, выровнял и когда он был в состоянии снова идти, сказал ему:
— Правильно говоришь! Осталось лишь притворить в жизнь! Ты же взрослый мужик. У тебя есть, какой никакой дом, свой дом. Влезай в жизнь, меняй ее. Зачем тебе обвинять во всех бедах отчима — Филиппа Григорьевича и бездействовать. Будь независимым и свободным.
— Рад бы, но у меня ничего не получается. Я даже его выгнать не могу. Филипп Григорьевич меня спас от смерти. Я живу благодаря нему: в армии во время учений попал в катастрофу. Наш автомобиль с солдатами на переезде столкнулся с железнодорожным составом. Многие погибли. Я, весь искромсанный, надолго лег в госпиталь. Там за мной, ты не поверишь, ухаживал Филипп Григорьевич. Он по телеграмме прилетел на самолете и долгие два месяца находился рядом. Как я хотел тогда пить. Я изнывал от жажды. Мать бы не выдержала — она бы дала мне воды, и я был бы уже давно мертв. Отчим тот не дал. Наверное, он меня не любил! На мои просьбы дать хотя бы глоточек — он всего лишь смачивал мои губы мокрым платком.
